Психология этой уступчивости будет понятна, если вспомним результаты только что закончившихся в последние дни сентября выборов в Москве в районные думы. Вот сравнительные цифры общегородских выборов 26 июня и этих, сентябрьских:
Июнь Сентябрь Социалисты-революционеры 374 885 (58 %) 54 374 (14 %) Меньшевики 76 407 (12 %) 15 887 (4 %) Большевики 75 409 (11 %) 198 320 (51 %) Партия народной свободы 108 781 (17 %) 101 106 (26 %)
Возрастающий абсентеизм разочарованного обывателя и на фоне этого равнодушия громадный провал случайно победивших в июне своим 3-м списком (буква «3»: «земля») эсеров, полное почти исчезновение непонятных никому в своей колеблющейся тактике меньшевиков, решительный уход активных элементов пролетариата от социалистической интеллигенции к демагогам, наконец, устойчивая позиция сознательной части несоциалистической демократии («буржуазии»), не поддержанной несознательным обывателем, — такова поучительная картина политического настроения старой столицы. Она подтверждается и относительно Петрограда. «Кто знаком с положением дел в петроградской крупнейшей организации меньшевиков, еще недавно насчитывавшей около 10 тысяч членов, — говорит «Новая жизнь» (29 сентября), — тот знает, что она фактически перестала существовать. Районные собрания происходят при ничтожном количестве 20-25 человек, членские взносы не поступают, тираж “Рабочей газеты” катастрофически падает. Последняя общегородская конференция не могла собраться из-за отсутствия кворума». А вот что пишет большевистский «Рабочий путь» об эсерах: «Пора, товарищи, понять, что партии социалистов-революционеров больше нет. Есть только “расплывчатая” масса, часть которой запуталась в “савинковщине”, другая осталась в рядах революционеров, а третья бесполезно топчется на месте, покрывая на деле савинковцев».
Умеренные вожди социализма были заподозрены в сдаче демократических позиций «корниловцам». Церетели на последнем заседании демократического совещания так и называли «корниловцем». «Новая жизнь» называла их тактику «жалким плодом трусости и оппортунизма... верного рыцаря... и комиссара Временного правительства в демократических организациях» Церетели. Довольно естественно, что социалистическая масса отвернулась от этого результата своей же работы или, во всяком случае, стала к нему в оборонительную позу. Центральный Комитет социал-демократов постановил: «Признавая основы соглашения, заключенного между демократией и цензовыми элементами, не вполне удовлетворительными и находя необходимым стремиться к изменению этих основ как в смысле установления формальной ответственности правительства перед предпарламентом, так и в смысле более последовательного демократического осуществления отдельных пунктов программы, ЦК... считает, что соглашение... единственный выход из создавшегося положения». В то же время ЦК, «учитывая роль социал-демократов в рядах объединенной демократии в настоящий момент» и разрешая членам партии «в каждом отдельном случае» оставаться в составе правительства, «оставляет за собой право отзывать членов партии из правительства, когда ЦК признает пребывание их в правительстве несовместимым с интересами пролетариата». Так же кисло и с оговорками одобрил ЦК социалистов-революционеров заключенное его членами соглашение: «Полагая, что революционная власть должна быть построена на основе программы 14 августа и на ответственности власти перед демократическим Советом, причем в состав министерства могут войти отдельные представители как революционной демократии, так и цензовых элементов, ЦК признает, что намеченные основы соглашения, хотя и представляют некоторые отступления от указанных принципов формирования власти, тем не менее при данных политических и хозяйственных условиях и международном положении страны, они должны быть приемлемы для партии социалистов-революционеров». Как видим, в декларациях центральных комитетов обеих господствующих партий нет никакого энтузиазма к новой комбинации.
Какая разница между этими декларациями и воинственной фанфарой большевиков, провозгласивших устами петроградского Совета новое правительство «правительством гражданской войны» и прямо потребовавших от него: «в отставку», не дожидаясь даже его сформирования и его декларации! Вот позиции, на которых идет настоящий бой. Сравнительно с ними позиции умеренного большинства, становящегося меньшинством, являлись уже позициями глубокого тыла. На другой день после соглашения «Новая жизнь» Горького уже зовет оттуда в первую линию окопов, призывает к сближению со «здоровым течением в большевизме» и настаивает на «восстановлении единства, если не всего, то возможно большей части демократического фронта» для создания «диктатуры демократии» как «единственного средства спасти революцию». «Вне этой тактики нет спасения». И мы уже теперь можем предчувствовать, в какую сторону обратятся взоры шатающегося социалистического центра в будущем «совете республики», если в один прекрасный день, не им указанный, ему придется сделать решительный выбор[101].
Группы, поддерживающие правительство. Сравнительно с этими влиятельными группами, отношение которых к новой коалиции являлось более чем сомнительным, уже мало значения имело политическое настроение менее организованных групп, которые могли бы оказать поддержку. К таким нужно отнести, как показало демократическое совещание, прежде всего деревню и кооперацию. Совет крестьянских депутатов вовсе не представлял истинного настроения крестьянства. Но он должен был с этим настроением считаться, и это сказалось на содержании платформы Совета, выработанной его исполнительным комитетом в начале октября. Комитет призывал всех крестьянских депутатов «к энергичной поддержке признанного революционной демократией Временного правительства, которое одно только может довести страну до Учредительного собрания». Эта цель — подготовка Учредительного собрания — вместе с обороной страны представлялась комитету единственной очередной, и «тот, кто отвлекает народ» от этой подготовки «или не считает Учредительного собрания великим, решающим событием в деле народа», признавался «идущим умышленно или неумышленно против народных интересов». С этой точки зрения комитет считал и съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, назначенный на 10 октября в Петрограде, «несвоевременным и опасным», могущим «отдалить срок созыва Учредительного собрания и в гражданской войне погубить все завоевания революции». Он предлагал поэтому своим членам в армии и в тылу «отказаться от посылки делегатов на предполагаемый съезд». В резкую противоположность «революционной демократии» и даже правительственной декларации платформа крестьянских депутатов признавала, что хотя «мир — заветная мечта крестьянства, но мир крестьянство получит только тогда, когда армия наша будет боеспособной и защитит русскую землю от готовящегося раздела». Поэтому исполнительный комитет «считает предателями тех, кто бросает фронт и оставляет русскую армию беззащитной перед врагом». Он призывает солдат «крепко стоять перед врагом и не дать погибнуть от вражеского нашествия крестьянским надеждам на лучшую жизнь».
На тот же путь решительно вступила и русская кооперация, пославшая, как мы видели, со своего сентябрьского съезда декларацию с особым наказом на демократическое совещание. 4 октября открылся чрезвычайный съезд кооператоров в Москве, и, докладывая об исполненном поручении, Беркенгейм имел полное право сказать, что «без кооперации картина демократического совещания была бы иная» и что именно кооперация «дала перевес голосов за создание коалиционной власти». Это приводило кооператоров к логическому заключению, что и на выборах в Учредительное собрание кооперация не может отказаться от политической роли, вообще ей несвойственной, что она обязана выступить как отдельная политическая группа. «Общее впечатление, сложившееся у нас на демократическом совещании, — говорит Беркенгейм, — такое: в стране идет быстрая и стихийная организация рабочих и крестьянских масс. Она питает демагогию, а разные политические течения плетутся теперь в хвосте этой анархизации... Но я убежден, что еще не вся Россия превратилась в сумасшедший дом, что пока обезумело главным образом население больших городов».
