на себя беру, а ты, Александр Васильевич, возьмешь легкие орудия и у Южной балки будешь вид делать, что вдоль лимана прорваться хочешь. Но такой вид делать, Александр Васильевич, чтобы похоже было, чтобы они про мост забыли, совсем забыли, чтобы на тебя все внимание обратили.
Васин. Значит, демонстрация?
Сафонов. Да, демонстрация. Но только ты забудь это слово. Люди всерьез должны у тебя идти: это не всякий выдержит, чтобы знать, что без надежды на смерть идешь. Это ты можешь выдержать, а другой может не выдержать. Вот Панин с тобой пойдет за комиссара.
Васин. Я только опасаюсь, что они не попадутся на эту удочку.
Сафонов. Попадутся, я так придумал, что попадутся.
Входит Глоба в штатском.
Вот Глоба поможет, чтобы попались. Иди сюда, Глоба!
Глоба встает перед ним.
Вот какое дело. Пойдешь на ту сторону, найдешь Василия, передашь ему, что взрыв моста отставить. Ясно?
Глоба. Ясно.
Сафонов. Сделаешь это…
Глоба. И обратно?
Сафонов. Нет, сделаешь это и… потом пойдешь в немецкую комендатуру.
Глоба. Так.
Сафонов. Явишься к немецкому коменданту или кто там есть из начальства, скажешь, что ты есть бывший кулак, лишенец репрессированный, в общем, найдешь, что сказать. Понятно?
Глоба. Понятно.
Сафонов. Что угодно скажи, но чтобы поверили, что мы у тебя в печенках сидим. Понятно?
Глоба. Понятно.
Сафонов. Так. И скажешь им, что бежал ты сюда от этих большевиков, будь они прокляты, и что есть у тебя сведения, что ввиду близкого подхода своих частей хотим мы из города ночью вдоль лимана прорваться у Южной балки. Ясно? И в котором часу, скажешь. Завтра в восемь.
Глоба. Ясно.
Сафонов. Ну, они тебя, конечно, в оборот возьмут, но ты стой на своем. Они тебя под замок посадят, но ты стой на своем. Тогда они поверят. И тебя держать как заложника будут: чтобы ежели не так, то расстрелять.
Глоба. Ну, и как же выйдет; так или не так?
Сафонов. Не так. Не так, Иван Иванович, выйдет не так, дорогой ты мой. Но другого выхода у меня нету. Вот приказ у меня. Читать тебе его лишнее, но имей в виду: большая судьба от тебя зависит многих людей.
Глоба. Ну, что же.
Пауза.
А помирать буду, песни петь можно?
Сафонов. Можно, дорогой, можно.
Глоба. Ну, коли можно, так и ладно. (Тихо.) В случае чего, встречусь я с ней там, на один цугундер посажены будем, – что передать, что ли?
Сафонов. Что же передать? Ты ей в лицо посмотри: если увидишь, что ей, может, это ни к чему, то не говори, а если увидишь – к чему, то скажи: просил Сафонов передать, что любит он тебя. И все.
Глоба. Хорошо. Говорят, старая привычка есть: посидеть перед дорогой, на счастье. Давай-ка сядем.
Все садятся.
Шура!
Шура. Да.
Глоба. Ну-ка, мне полстаканчика на дорогу.
Шура наливает ему водки.
(Выпив залпом, обращается к Шуре.) Что смотришь? Это я не для храбрости, это я для теплоты пью. Для храбрости это не помогает. Для храбрости мне песня помогает. (Пожимает всем руки. Дойдя до двери, поворачивается и вдруг запевает.) «Соловей, соловей-пташечка». (С песней скрывается в дверях.)
Молчание.
Сафонов. Ты слыхал или нет, писатель? Ты слыхал или нет, как русские люди на смерть уходят?
Картина седьмая
Обстановка четвертой картины. Дом Харитонова. Хозяев нет. Столовая обращена в караульное помещение. Все опустошено. Поломанная мебель, изорванные занавески, забытые портреты на стенах. Окна забиты снаружи досками. Одна из внутренних дверей обита железом и закрыта на засов. Через застекленный верх наружной двери от времени до времени видны каска и штык часового. На сцене за столом Вернер с обвязанной головой и писарь Краузе.
Вернер. Вы дурак, Краузе, потому что, когда взяли эту девицу, надо было сначала ее допросить (кивнув на обитую железом дверь), а потом уже сажать с остальными.
Краузе. Разрешите доложить, господин капитан, ее посадили с остальными потому, что вас не было.
Вернер. Все равно, был я или не был, ее нельзя было сажать с ними. Теперь она говорит только то, о чем они сговорились. Теперь она уверяет, что она была прислана к этой старухе, и все. А причиной этому то, что вы дурак. Ясно вам это?
Краузе (вставая). Так точно, господин капитан.
Вернер. Введите ее.
Солдат вводит Валю. У нее измученный вид. Руки бессильно висят вдоль тела.
Я слышал, вас избили?
Валя. Да.
Вернер. И вас опять изобьют завтра так же, как и сегодня, если вы сегодня будете говорить то же, что и вчера. Но если вы скажете что-нибудь новое, то вас больше не будут бить, вас просто расстреляют. Вы слышите, даже не повесят, а только расстреляют. Даю солдатское слово.
Валя молчит.
Зачем вы переправились?
Валя. Я уже сказала. Я переправилась сюда (говорит смертельно усталым голосом заученные слова), чтобы успокоить мать одного нашего командира, чтобы сказать, что вскоре их всех освободят. Она сидит здесь, она может сказать, что я говорю правду.
Вернер. Конечно, она может сказать это после того, как вы сговорились, благодаря тому, что мой писарь – идиот. А зачем у вас с собой был браунинг? Для того чтобы передать сыновний подарок?..
Валя. Нет. Браунинг… я взяла его для того, чтобы застрелиться, если…
Вернер. У нас не дают стреляться женщинам. Мы их избавляем от этого труда. Имейте это в виду.
Валя (все тем же смертельно усталым голосом). Я же сказала: я пришла к матери одного из наших командиров…
Вернер (ударив по столу кулаком). Я слышал это! Краузе!
Краузе. Да.
Вернер. Давайте старуху.
Краузе вводит Марфу Петровну. У нее растрепанные седые волосы.
(Марфе Петровне.) Для чего вот эта (кивает на Валю) приходила к вам? Должна была прийти к вам, если бы мы не задержали ее?
Марфа Петровна молчит.
Сколько раз она у вас была?
Марфа Петровна молчит.
Сейчас без двух минут семь. Если до семи ты мне не ответишь, будешь повешена. Все. (Откидывается на спинку кресла в позе ожидающего человека.)
Марфа Петровна. Я вам отвечу, господин офицер. Если уже две минуты осталось, то я вам отвечу.
Вернер. Ну?
Марфа Петровна. Я слыхала, что вы из города Штеттипа, господин офицер.
Вернер. Ну?
Марфа Петровна. Хотела бы я полететь к вам туда невидимо, в ваш город Штеттип, и взять ваших матерей за шиворот, и перенести их сюда по воздуху, и сверху им показать, чего их сыновья наделали. И сказать им: «Видите вы, сукы,
