– За что и был посажен врагом народа Ежовым на два года, – добавил Микоян, с аппетитом поедая рябчика, фаршированного гусиным паштетом.
– Но у товарища Сахарова другое обоснование, – заметил Берия.
– Вот как? Интересно. – Сталин посмотрел на Сахарова, пьющего квас из серебряного кубка.
Широкоплечий статный Сахаров встал, привычным движением смуглой большой руки огладил свою щегольскую рыжеватую эспаньолку:
– У нас с Львом Давидовичем принципиальное расхождение по этому вопросу. Я постараюсь объяснить проще. В современной релятивистской физике существуют три концепции мягкого времени: Ландау, Гейзенберга, которые после феномена-37 и сегодняшних событий не выдерживают никакой критики, и, наконец, моя. Концепция Ландау основана на утверждении, что мягкое время – это подвижная лакуна в жестко структурированном временном потоке. Проще говоря, это как подводное течение в реке: пока человек плывет по поверхности, он движется вместе с рекой, но как только он ныряет, то начинает плыть против течения. Я доступно объясняю, товарищи?
– Вполне, – кивнул Сталин. – И что же вас не устраивает в теории Ландау?
– Меня в принципе не устраивает концепция времени как линейного потока. Время – не река.
– А что же это? Болото? – спросил Каганович.
– Время, по-моему, это огромный бесконечный кочан капусты, а его листья – это годы, часы, микросекунды, в которых мы живем. Каждое событие нашего мира привязано к конкретному листу этого кочана и обитает на нем, ну скажем, как тля. А мягкое время – это червь, который способен проедать ходы в кочане, свободно перемещаясь по ним.
– И переносить тлей на своей жирной спине? – спросил Сталин.
– Совершенно верно, товарищ Сталин! – рассмеялся Сахаров и указал на глыбу льда: – Вот одна из этих самых тлей, bitte, meine Herrschaften!
Все засмеялись.
От глыбы отвалился оттаявший кусок льда и громко упал в поддон. Поддон загудел.
Все стихли.
– Обижается, что его тлей назвали, – заметил Сталин, и все снова засмеялись.
Сталин поднял рюмку, намереваясь встать, но сидящий рядом Берия предупредительно взял его руку:
– Позволь мне, Иосиф.
– Уступаю силе тайной полиции, – улыбнулся Сталин.
Берия встал с бокалом хереса, который он предпочитал другим напиткам:
– Друзья. Мне хотелось бы сказать несколько теплых слов о наших замечательных советских ученых, двое из которых присутствуют здесь. Благодаря нашей науке Страна Советов из отсталой аграрной империи стала индустриальным гигантом. Благодаря нашей науке у нашего народа появился ядерный щит, способный окоротить любого агрессора. Наконец, наши ученые вплотную подошли к разгадке феномена времени. Представляете, что ждет всех нас, когда советские люди смогут управлять временем? Я сам человек хладнокровный, не поддающийся эмоциям. И тем не менее, товарищи, у меня дух захватывает, когда я думаю об этом. Выпьем же за здоровье наших ученых!
Все встали и выпили.
– Да. Значит, в споре товарищей Ландау и Сахарова должна родиться истина? Так, товарищ Сахаров? – Сталин сел, положил себе кусок белорыбицы, зачерпнул хрена золотой ложечкой.
– Ganz Genau, Genosse Stalin! – захрустел соленым огурцом Сахаров.
– Okay, Genosse Sacharoff. – Сталин покрыл белорыбицу ровным слоем хрена, отрезал кусочек и отправил в рот. – С одной стороны – истина родится. А с другой – кто-то из вас двоих будет вынужден констатировать: Ich habe meine Sache auf Nichts gestellt.
– Без этого в науке не бывает, товарищ Сталин! – оживленно закивал Ландау. – Фундаментальному открытию предшествует множество ошибок. К счастью, в советской физике есть кому их поправить.
– Слава богу, товарищ Ландау. К сожалению, нам, советским политикам, остается только завидовать вам, советским физикам.
– Не понимаю вас, товарищ Сталин, – круглолице улыбался Ландау. – Чему же вам завидовать?
– Методам исправления ошибок, товарищ Ландау. Предположим, ошибся товарищ Сталин в решении национального или крестьянского вопроса. Как надо поправить товарища Сталина?
Все молча посмотрели на него.
Сталин обвел гостей взглядом своих живых карих глаз, блестевших теперь сильнее обычного:
– Так как же? Что вы молчите?
– Ну, – нерешительно зашевелился Толстой, – вероятно, необходимо посоветовать… покритиковать вас.
– Покритиковать? – поднял красивые брови Сталин и быстро опустил голову, готовясь рассмеяться своим знаменитым сталинским смехом.
Смех этот был особенным, не похожим ни на какой другой. По плечам Сталина прошла судорога, красивая голова его дернулась, Сталин резко откинулся назад, на спинку стула, с шипением втянул сквозь сжатые зубы воздух и так же стремительно дернулся вперед с невероятным звуком, напоминающим рев морского котика; затем опять откинулся назад, всосал воздух и заревел; раскачивания его стали убыстряться, звук рева укорачивался, становясь все более отрывистым, переходя в род хрюканья; вдруг тело его забилось между столом и спинкой стула, хрюканье перешло в нестерпимый, потрясающий сердца визг, Сталин словно окостенел в сильнейшей судороге; все тело вибрировало мельчайшей вибрацией, голова постепенно откинулась назад, сильно побледневшее лицо с выпученными глазами уставилось в низкий сводчатый потолок, и из широко раскрытого рта вождя вырвался нечеловеческий крик:
– Ясауууух пашооооо!!!
Сразу все облегченно засмеялись.
Сталин достал из кармана платок алого шелка, вытер свое лицо и громко высморкался.
– Нет, товарищ Толстой, – продолжил Сталин, успокоившись. – Покритиковать за ошибки могут у вас на пленуме Союза писателей. А у нас, политиков, по-другому. И если товарищ Сталин ошибся, его надо не критиковать. А объявить врагом народа, высечь бычьей плетью на Лобном месте и повесить на Кремлевской стене, чтобы московские голуби расклевали его никчемное тело.
В зале наступила мертвая тишина.
– Что вы нас пугаете, товарищ Сталин, – с трудом заговорил Эйзенштейн.
– Так вот инфаркты и случаются! – тряхнул брылами Гуринович.
– Товарищи, у меня есть актуальный тост по поводу ошибок, – начал приподниматься со своего места Микоян, но Сталин поднял руку:
– Повремени, дорогой Анастас. Мне нужно.
Микоян понимающе кивнул и сел.
Сталин взял лежащий рядом с ним на столе колокольчик, позвонил. Сразу же появились четверо младших офицеров МГБ: трое везли тележку с куском той самой мраморной колонны, четвертый нес золотой пенал со шприцем. Они поставили колонну рядом со Сталиным, положили на нее пенал и вышли, увозя тележку.
Сталин взял пенал, достал золотой шприц, ампулу и, как всегда, изящно уколол себя в основание языка. Гости опустили глаза.
– Прошу тебя, Анастас. – Сталин положил футляр со шприцем на колонну.
Микоян встал с бокалом красного вина:
– Друзья, я хоть и восточный человек по крови, но никогда не умел говорить тостов. Отсюда вывод – никакой я не восточный человек, а типичный неромантический москвич и к тому же 1-й зам. пред. Совмина по совместительству.
Все засмеялись.
– Так вот, этот москвич с восточной кровью давно уже обратил внимание на один любопытный факт. – Микоян с лукавой улыбкой посмотрел на сидящих. – Каждый раз, когда товарищ Сталин говорит о…
Вдруг от глыбы отломился солидный кусок льда и с грохотом обрушился в поддон. Гул от загудевшего поддона поплыл по залу.
Все притихли. Микоян стоял с бокалом в руке.
– Будто колокол вечевой, прости господи… – перекрестился Герасимов.
– Товарищ Берия! – позвал микробиолог.
Берия встал, подошел к глыбе, глянул. На месте отвалившегося куска виднелась часть ноги замороженного.
– Что там, Лаврентий? – спросил Сталин.
– Показалось колено этого бастарда. – Берия наклонился поближе.
– Товарищ Берия, лучше руками не трогать, – предупредил микробиолог.
– Стоит посмотреть? – спросил Сталин, с наслаждением потягиваясь.
– Пока ничего интересного, – выпрямился Берия и повернул свое умное лицо к микробиологу. – Сколько ждать еще?
– Лед рыхлый, товарищ Берия, часа через два должен отпасть.
– Через два? – услышал Сталин.
– Через два, товарищ Сталин, – поправил очки микробиолог.
– Что ж, – потрогал свои стремительно розовеющие щеки Сталин. – Тогда, парни, подавайте горячее.
Слуги в кумачовых рубахах, стоящие неподвижно у стен, сорвались с мест, скрылись в дверях.
– Можно мне взглянуть, товарищ Сталин? – встал Толстой.
– Мы все посмотрим, товарищ Толстой. Когда по-настоящему будет на что. Садитесь, пожалуйста. Анастас, извини, что тебя снова перебили. Мы слушаем тебя, mon ami.
– Да у меня как-то… весь запал вышел! – засмеялся Микоян.
– Мы понимаем тебя, дорогой. Это крайне неприятно, когда перебивают, – качнул головой Сталин. – Мой покойный отец никому этого не прощал. Скажи просто – за кого нам пить?
– За правду.
– Превосходный тост! – неожиданно громко воскликнул Сталин, вскочил с места и пошел к Микояну. – За правду! Великолепно, Анастас! Просто великолепно! За правду! Превосходно!
