Беглецы поняли, что их исчезновение обнаружено. Удастся ли им ускользнуть от погони? Заметили ли их туземцы? Не выдадут ли их следы?
В эту минуту клубившийся внизу туман поднялся кверху, на минуту окутал беглецов влажным облаком, и они увидели в трехстах футах под собой толпу туземцев. Они могли теперь видеть, но и их увидали. Снова раздались завывания, к ним присоединился лай собак, и все дикари, тщетно попытавшись спуститься со скалы храма, бросились из крепости и помчались по кратчайшим тропинкам в погоню за узниками, ускользавшими от их мести.
Глава XIV
СВЯЩЕННАЯ ГОРА
До вершины горы оставалось еще футов сто. Важно было достичь ее, чтобы скрыться на противоположном склоне от взоров маорийцев. Там они надеялись по какому-нибудь доступному гребню пробраться до одной из ближайших вершин горного лабиринта, столь запутанного, что, пожалуй, только бедный Паганель, будь он здесь, смог бы в нем разобраться.
Угрожающие вопли слышались все ближе, и беглецы, насколько могли, ускоряли шаг. Орда преследователей уже подбегала к подошве горы.
— Смелее! Смелее, друзья! — кричал Гленарван, подбадривая товарищей и подавая пример.
Меньше чем в пять минут беглецы достигли вершины горы. Здесь они огляделись по сторонам, разбираясь в обстановке и выбирая, куда пойти, чтобы сбить со следа маори.
На западе перед глазами беглецов расстилалось среди гор озеро Таупо. На севере поднимались вершины Пиронгии, на юге — огнедышащий кратер Тонгариро. На востоке же взоры упирались в барьер гор, смыкавшихся с Вахити — большой цепью, которая тянется через весь Северный остров, от пролива Кука до Восточного мыса. Итак, надо было спуститься по противоположному склону и углубиться в узкие ущелья, из которых, быть может, даже не было выхода.
Гленарван тревожно оглянулся. Под лучами солнца туман рассеялся, и ему было видно все до мелочей. Ни одно движение дикарей не ускользнуло от его взора.
Когда беглецы карабкались на гору, туземцы были менее чем в пятистах футах от них.
Гленарван понимал, что нельзя останавливаться ни на минуту. Как ни были все утомлены, а приходилось бежать, чтобы не попасть в руки преследователей.
— Будем спускаться! — воскликнул он. — Скорее, пока нам не отрезали путь!
Но когда обессилевшие женщины, собрав всю волю, поднялись на ноги, Мак-Наббс остановил их.
— Это излишне, Гленарван, — сказал он. — Взгляните! И действительно, в поведении маори произошло непонятное изменение. Штурм горы вдруг прекратился, словно был отменен чьим-то властным приказом. Толпа туземцев вдруг остановилась, как морская волна, задержанная высоким утесом.
Все эти жаждавшие крови дикари, столпившись у подошвы горы, вопили, размахивали руками, потрясали ружьями и топорами, но не двигались вперед ни на шаг. Их собаки тоже как будто вросли в землю и бешено лаяли.
Что же произошло? Какая невидимая сила удерживала туземцев? Беглецы глядели, ничего не понимая, боясь, как бы племя Кай-Куму вдруг не сбросило с себя сковавшие его чары.
Вдруг у Джона Манглса вырвался крик. Его товарищи оглянулись. Он указал им рукой на маленькую крепость, высившуюся на горе.
— Да ведь это могила вождя Кара-Тете! — воскликнул Роберт.
— Ты уверен, Роберт? — спросил Гленарван.
— Да, милорд, она самая, я узнаю ее…
Мальчик не ошибался. Футах в пятидесяти над ними, на самой вершине, виднелась свежевыкрашенная ограда. Тут уже и Гленарван узнал склеп новозеландского вождя. Случай привел беглецов на вершину Маунгахауми.
Гленарван и его спутники поднялись к могиле. Широкий вход в склеп был завешен циновками. Гленарван хотел было войти, но вдруг быстро подался назад.
— Там дикарь, — проговорил он.
— Дикарь у этой могилы? — спросил майор.
— Да, Мак-Наббс.
— Что из этого! Войдем.
Гленарван, майор, Роберт и Джон Манглс вошли внутрь. Там действительно сидел маори в длинном плаще из формиума. Тень от ограды мешала разглядеть черты его лица. Казалось, он был очень спокоен и завтракал самым беззаботным образом.
Гленарван собирался заговорить с ним, но туземец, опередив его, любезно сказал на чистейшем английском языке:
— Садитесь, дорогой лорд! Завтрак ждет вас.
То был Паганель. Услышав его голос, все бросились в склеп и стали обнимать бесценного географа. Паганель нашелся! Вот залог спасения всех! Каждому не терпелось расспросить его, узнать, как и почему очутился он на вершине Маунгахауми, но Гленарван пресек одним словом это несвоевременное любопытство.
— Дикари! — напомнил он.
— Дикари! — повторил, пожимая плечами, Паганель. — Вот уж кого я решительно презираю!
— Но разве они не могут…
— Они-то! Эти болваны? Идемте, взгляните на них.
Все вышли вслед за Паганелем. Новозеландцы находились на том же месте, у подошвы горы, и издавали ужасающие вопли.
— Кричите! Завывайте! Надсаживайтесь! — сказал Паганель. — Попробуйте-ка взберитесь на эту гору!
— Но почему же… — начал Гленарван.
— Да потому, что на ней похоронен вождь, потому, что на гору наложено табу!
— Табу!
— Да, друзья мои! И вот почему я сам забрался сюда, как в одно из тех средневековых убежищ, где находили приют гонимые.
— Сам бог хранит нас! — воскликнула леди Элен, воздевая руки к небу.
Действительно, священная власть табу сделала гору недоступной для суеверных дикарей.
Это было еще не полное спасение, но, во всяком случае, благодетельная передышка, которая была так необходима беглецам. Гленарван, охваченный невыразимым волнением, не мог произнести ни слова; майор с довольным видом покачивал головой.
— А теперь, друзья мои, — сказал Паганель, — если эти скоты рассчитывают поупражнять на нас свое терпение, они жестоко ошибаются. Не пройдет и двух дней, как мы будем вне их досягаемости.
— Мы убежим! — сказал Гленарван. — Но как?
— Пока не знаю как, но убежим, — ответил Паганель.
Тут все стали просить географа рассказать о его приключениях. Но странная вещь: на этот раз из разговорчивого ученого пришлось прямо вытягивать каждое слово. Он, так любивший рассказывать, давал на все вопросы лишь какие-то уклончивые ответы.
«Подменили моего Паганеля», — подумал Мак-Наббс.
В самом деле, в достойном ученом произошла какая — то перемена: он усердно кутался в свою огромную шаль из формиума и, казалось, избегал любопытных взглядов. Ни от кого не укрылось, что географ смущался всякий раз, когда заходила речь о нем, но из деликатности все делали вид, что не замечают этого. Впрочем, как только разговор переходил на другой предмет, к Паганелю тотчас же возвращалась его обычная веселость.
