Книга была задумана не как сборник рассказов, а как некое единое композиционное целое, о чем свидетельствует кольцевое построение первой части «Распятия»: «След», «Лида», «Гора», «Песня любви» («Лида, II»), «Элегия» («След, II»), а также последовательное развитие и правильное чередование сюжетно-тематических мотивов первой части сборника — во второй его части, одно и то же имя героя (Боура) в журнальных публикациях рассказов «След» и «Лида». 5 декабря 1917 г. К. Чапек писал Нейману: «Все эти рассказы начались для меня не мыслью, а переживанием; в „Следе“ я хотел выразить снег; в „Элегии“ — опьянение; в „Горе“ быстроту и медлительность; „Лида“ имеет в своей основе действительный случай; „Зал ожидания“ находится в Усти-над-Лабем; „На помощь!“ разыгрывается в деревне под Терезином, где я ночью заблудился, — короче говоря, все мои новеллы возникли из впечатлений, запавших в мое сознание».
Здесь же мы находим первую и наиболее развернутую авторскую интерпретацию сборника: «Название „Распятие“ знаменует собой распутья или перекрестки жизни… Это книга антиинтеллектуалистская, книга кризиса и распада всего рационального. Ключ к ней — хотя бы „Элегия“, затем „Гора“. Благодаря какому-либо внутреннему или внешнему событию ты оказываешься на распутье, в точке, где кончается твоя рациональная, основанная на силе привычки жизнь, механизм разума и внутренней самоуспокоенности; ты встречаешься с неведомым, с чем-то загадочным и словно бы не знаешь, какой дорогой идти дальше. Это ощущение страшного беспокойства и неуверенности, боли, тоски и сомнения; ты теряешь почву под ногами и растерянно останавливаешься, И тут в тебе начинает говорить голос души, первая и почти детская ориентация, отнюдь не решение загадки, но обращение к собственному „я“, к своему внутреннему миру. Только столкнувшись с загадочным, осознаешь собственную душу. Перед всем ты оказываешься беспомощен со своим интеллектом и стремлением к установлению причинной связи, и в этом состоянии бессилия перед тобою открывается таинственный источник помощи и силы в тебе самом, в чувствах детскости, любви, добра и набожности (без бога). Такова некая идейная конструкция моей книжки, но я не придаю ей большого значения… Мои люди не рассуждают где угодно и о чем угодно; среда и мысль представляют собой единое целое… Мысли не являются чем-то первичным, не служат постижению чего- то, а рождены настроением, представляют собой лирический элемент, которым я хотел выразить определенное впечатление от природы. Что мне нравится в моей книжке, так это реальность, которая этими психическими событиями одухотворена и приобретает магический, таинственный характер, каким обладает действительность, например, в детских глазах. Для меня речь шла об определенном волшебстве, а поскольку я вообще считаю поэзию колдовством, я осуществлял тем самым единственную свою программу. Единственное, что меня занимает и что, вероятно, никто о моей книжке не напишет, это то, как здесь творится действительность. Философия или не философия — это глупость; главная вещь — искусство. Но то мысленное, что содержится в книге, то есть высвобождение человека в мгновения свободы, очевидно, вызвано — хотя я об этом и не заботился — одержимостью или личным кризисом, а главное — настроением, навеянным войной. Война загнала человека в его внутренний мир; и когда ему было особенно тягостно, он чувствовал в себе нечто негероичное, разумеется, нечто испуганное и грустное, но все же свободное и непокоримое — собственную душу. Это не философия и даже не религия, а слепое и неотвратимое чувство».
14 января 1928 г. Чапек писал юристу Иржи Ржиге: «Название „Распятие“ двузначно и означает, с одной стороны, распутье, с другой, самоистязание высшими предметами и духовными поисками. [V. Dуk, St. К. Neumann. Bratři Čapkové. Korespondence z let 1905–1918, Praha, 1962, s. 190–192.]
Обращение в „Распятии“, — я в этом сомневаюсь. Собственный мотив „Распятия“ — это, с одной стороны, война и ожидание чуда, что для нас все обернется хорошо, с другой — предположение о смертельной болезни, на основе ошибочного диагноза — и, следовательно, какое-то сведение счетов с жизнью. В известном смысле это обращение, но не к вере, а к сочувствию» [К. Čapek. Poznámky о tvorbě, Praha, 1959, s. 82.]. А в интервью, опубликованном 21 июня 1928 г. в журнале «Литерарни свет» («Литературный мир»), Чапек уточнял, что решение «метафизических тем» в «Распятии» имело своим итогом «прямой путь от какой-то метафизики к самому будничному: здесь начни».
60
…у Юма… я читал об одиноком следе на песке. — Юм Дэвид (1711–1776) — английский философ-агностик, автор «Трактата о человеческой природе» (1748), в котором говорится, что тот, кто увидел бы на прибрежном песке след человеческой ноги, должен был бы предположить и существование следа второй ноги, хотя бы он и был занесен песком или смыт водой.
61
напоминание (лат.).
62
Книга Карела Чапека «Мучительные рассказы» впервые вышла в 1921 г. в издательстве «Авентинум». Все рассказы сборника ранее были опубликованы в периодике. Включенные в данный том рассказы появились первоначально в следующей хронологической последовательности: «Отцы» («Червен», 1918, 7 марта), «Трое» («Люмир», 1919, 16 апреля), «В замке» («Республика», 1919, 16 апреля и 7 мая), «Деньги» («Люмир», 1920, 28 января), «Трибунал» («Орфеус», 1920, июль, № 1), «Рубашки» («Цеста», 1920, 3 декабря), «Жестокий человек» («Люмир», 1921, 20 января).
В основу рассказа «В замке» легли впечатления, навеянные пребыванием Чапека в качестве домашнего учителя в семье графа Владимира Лажанского(февраль — октябрь 1917 г.). В июле — августе 1917 г. Чапек писал С.-К. Нейману из Хыше у Подборжан, где находился замок графов Лажанских: «Я все еще в панском услужении, на этот раз в замке; и Вы, вероятно, представляете себе, что при таких обстоятельствах на душе накапливается столько горечи и унижения, что, как только пробуешь взяться за перо, письмо превращается в стенание». [V. Dуk. St. К. Neumann. Bratři Čapkové. Korespondence z let 1905–1918, s. 178–179.] То обращение «не к вере, а к сочувствию», которое явилось итогом «Распятия», получило, по словам Чапека, развитие в «Мучительных рассказах»: «И в „Мучительных рассказах“ в конце концов те же поиски терпимости, акцент на том, как трудно судить человека». [K. Čapek. Poznámky o tvorbě, s. 82.]
В предисловии к английскому изданию «Мучительных рассказов» Джон Голсуорси писал о Чапеке: «У него проницательный ум, беспристрастная и живая фантазия, истинный дар выразительности… хорошее вино само себя хвалит, и к хорошим рассказам не нужно предисловия; все, что я скажу: я прочел их с живейшим интересом — они проницательны, необычны, в них есть сила и есть букет». (J. Galsworthy. Foreword. — In: К. Capek. Money and other stories. London, 1929, p. 5). Перевод выполнен по тексту книги: К. Čapek. Boží muka. Trapné povídky. Praha, 1973.
63
Да будет имя господне (лат.).
64
Хвалите, рабы, господа, хвалите имя господне (лат.).
65
Да будет имя господне благословенно (лат.).
66
Да приимет он (лат.).
67
Господи, помилуй. Иисусе Христе, помилуй. Господи, помилуй. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого (лат.).
68
Помолимся (лат.).
69
Хвалите господа с небес, хвалите его в вышних. Хвалите его, все ангелы его (лат.).
70
Хвалите его, все воинство его (лат.).
71
Хвалите его, солнце и луна, хвалите его, все звезды света. Хвалите его, небеса небес (лат.).
72
И во веки веков. Аминь (лат.).
73
Благословите все дела бога богов. Благословите, ангелы, бога богов (лат.).
74
Благословите, небеса, господа (лат.).
75
Мери, как дела? Ты хорошо играла! (нем.)
76
Мери, у тебя талант! (нем.)
77
Ты такая умница, Мери, такая умница! Скажи своему папе, что тебе подарить? (нем.)
78
Спасибо, ничего (нем.).
79
Я хотела бы только… (нем.)
80
Что, что бы ты хотела? (нем.)
81
Я хочу, чтобы у меня было поменьше уроков (нем.).
82
конечно! (нем.)
