Франко – майор Иностранного легиона. 1929
Исключительная жестокость с самого начала была свойственна мятежникам, а особенно Франко – тогда еще только одному из руководителей, известному как организатор ужасного Иностранного легиона в Марокко. Франко повторял, что спасает Испанию и католическую церковь от масонов, большевиков и евреев. И церковь перешла от доброжелательного нейтралитета к открытой поддержке мятежников. В июле – октябре 1937 г. отношения между Франко и Ватиканом были нормализованы, к мятежникам прибыл временный представитель папы. 14 сентября 1938 г. папа в пастырском благословении назвал поступки республиканцев диким варварством, а действия националистов – христианским героизмом. Через две недели церковь в пастырском послании «Два города», написанном епископом Саламанки, приравняла демократию с градом земным, где господствуют ненависть, анархия и коммунизм, а мятежников – с градом небесным, в котором правят любовь Господня, героизм и мученичество. Здесь впервые были сказаны слова «крестовый поход».
Франсиско Франко Баамонде
Нарастающие репрессии вынудили церковь попробовать остановить волну жестокости; в августе 1939 г., уже после победы, кардинал Гома в пастырском послании «Уроки войны и обязанности мира» призывал к социальной справедливости, реформам и прощению, осудил возвеличивание государства. Особенно мужественно держал себя архиепископ Андалусии кардинал Педро Сегура, который в своем кафедральном соборе в Севилье систематически выступал против зверств националистов. Франко эти выступления святых отцов привели в такую же ярость, как и действия «масонов, либералов и социалистов».
Франко и кардинал Сегура. Севилья, 1939
Унылую безнадежную консервативность победного испанского национализма иллюстрирует знаменитый памятник погибшим, который кое-кто трактовал как знак лояльности ко всем жертвам гражданской войны. В действительности Франко задумал это колоссальное архитектурное сооружение как исключительный по своим масштабам памятник «крестового похода» и «героических жертв, принесенных во имя победы». Он сам сделал несколько эскизов и поставил перед архитектором задачу связать современность с эпохой Карла V и Филиппа II. Место для мемориала Франко избрал в долине на северо-востоке от Мадрида, окруженной величественными гранитными горами Сьерра-де-Гвадаррама. Строительство продолжалось двадцать лет; оно захватывало Франко почти так же, как и любимое его занятие – охота. Для работы над сооружением памятника были привлечены остатки пленных республиканцев (всего двадцать тысяч человек, из которых во время работ умерло четырнадцать тысяч). В скалах была вырублена огромная базилика, построен монастырь и возведен крест высотой в 150 метров. Стоило все столько же, сколько во времена Филиппа II Эскориал.[478]
Долина погибших. Испания
Ассоциации со временами «Непобедимой армады» не случайны: испанский национализм вступил в XX век в атмосфере ностальгической тоски по большой империи – в конце предыдущего века Испания потеряла в войне с США Филиппины и Кубу, последние заморские владения, и теперь могла радоваться только северной Африке. Испанская традиция знает воспетую и оплаканную еще Сервантесом детскую доброту и детскую жестокость ее рыцарей; гордых, воинственных и беспощадных испанцев в старой Европе ненавидели, но от того времени конкистадоров в Испании остались следы настоящего величия. Тот ужас, который навевали легионеры Франко своим безграничным некрофильством, своим традиционным ревом: “Viva el muerte!” – «Да здравствует смерть!», не имел теперь за собой никаких исторических ценностей. И сам Франко, склонный к полноте лысеющий человечек, скорее напоминал Санчо Пансу, который изо всех сил тщился изображать Дон Кихота. В окружении Франко были и политики фашистского толка, последователи Гитлера, и консерваторы, которых больше тянуло в сторону Англии. Сам хитрый и недалекий каудильо ориентировался на Гитлера и Муссолини, но понимал, что военная слабость Испании не позволит ей вести серьезных операций против Гибралтара, и до конца войны так и остался нейтральным, поддерживая контакты с Англией, и только послал в Россию «голубую дивизию» добровольцев.
А врагами франкистов были в первую очередь испанские либералы и социалисты; только в конце гражданской войны коммунисты играли значительную политическую роль в республике, – они сформировали самые надежные военные части, и «их» СССР был единственным источником военно-технической помощи.
На европейском континенте после краха Веймарской республики демократия в сущности держалась лишь во Франции, Испании, Австрии и Чехословакии. Скандинавские страны тогда были слишком бедными и маловлиятельными. Политическим центром и военной опорой европейского либерального демократизма оставалась Франция; ее главные союзники, в первую очередь Польша, были государствами более или менее автократичными.
С 1924-го по 1928 г. во Франции большинство в парламенте имели левые и центристы, а правительства возглавляли Эррио, Пенлеве, Бриан; в 1928 г. незначительное большинство добыли правые, и кабинеты возглавляли Пуанкаре, Бриан с Тардьё, сам Тардьё, правый политик, который добивался ограничений прав парламента и усиления исполнительной власти. Выборы в 1932 г. дали преимущество левым (партии левого блока радикалов и социалистов – 335 мест, правые – 254 места. Коммунисты не входили в блок; они имели всего 10 мест). После победы левых правительства часто менялись (за один год, 1932/33-й, – 9 правительств), а в начале 1934 г. в связи с потрясающими разоблачениями коррупции правительственных кругов («афера Ставиского») демократия была близка к падению. Именно тогда и возникло сильное объединительное движение «снизу», которое охватило, в частности, широкие слои французской интеллигенции. На митингах выступали и очень левые физики (Перрен, Ланжевен, Жолио-Кюри), но тогда больше прислушивались не к ученым, а к писателям. Это была пора, когда СССР посетили Андре Жид, Андре Мальро и другие, а в Париже с активным участием Ильи Эренбурга готовился антифашистский конгресс писателей. Покушение правых на демократию было сорвано.
Андре Тардьё и генерал Шарль де Голль
Время правых пришло только после военного разгрома в 1940 г. О настроениях этих кругов можно судить по дневниковым записям известного поэта Франции Поля Клоделя, искреннего католика и консерватора. Так, 5–7 июля 1940 г. он пишет: «Франция освобождена после шестидесяти лет ига радикальной и антикатолической партии (профессора, адвокаты, евреи, франк-масоны). Новый порядок призывает Бога и возвращает Шартрский монастырь верующим. Надежда на освобождение от общего избирательного права и парламентаризма: так же как на то, что плохое и слабоумное господство основателей покрыло себя позором во время этой войны».[479]
Воспринять разгром Франции как «освобождение» можно было лишь от большой злобы на либералов. О коммунистах здесь, в сущности, и не идет речь. Франция не просто взяла на себя обязательства перед оккупантами, подписав перемирие, – маршал Петен осуществил государственный переворот, провозгласив курс на патриархально-консервативное авторитарное государство, основанное на уважении к Труду, Семье и Родине. В отличие от генерала Вейгана и таких членов правительства, как Поль Бодуэн и его друг, французский баск Жан Ибернегарай, как масон Пейрутон, для которых перемирие было лишь признанием неизбежности поражения, Петен и его окружение рассматривали 1940 г. как то «освобождение», которого они ожидали по крайней мере с 1934 г. При этом церковь была опорой режима Петена в большей степени, чем «Аксьон франсез» и другие правые организации. Правда, сам Петен не был пламенным католиком, но он пользовался особенной поддержкой парижского кардинала Сюара, который горячо одобрял его социальные проекты.
Петен и Гитлер
Франция после поражения демонстрирует нам особенно отвратительную разновидность правых – бывшие левые и ультралевые, которые от своей левизны сохранили только взволнованную готовность на все. Таким был бывший социалист Пьер Лаваль, шустрый и беспринципный политик, фантастически малокультурный и ограниченный. Такими были бывшие коммунисты Деа и Дорио, которые прошли весь позорный путь коллаборационизма.
Генерал де Голль возвращается во Францию с победой
Нужно сказать, что французский консерватизм – это совсем не обязательно путь к Петену и Лавалю. Де Голль тоже принадлежал к правым кругам Франции. Отец Шарля де Голля, историк Александр де Голль, был близок к «Аксьон франсез»; его учениками были Жорж Бернанос и Марсель Прево, генералы де Латтр и Леклерк и ряд других известных личностей Франции. В этом кружке культивировалось ощущение «французской непрерывности» (continuite francaise), националистический романтизм в духе Шатобриана и особенная ненависть к революции как к дьявольскому делу.[480] Полковник Шарль де Голль не нашел поддержки своих военных взглядов и планов у правых политиков и генералов. Определенное понимание де Голль находил у Леона Блюма и особенно у мужественного и энергичного радикального лидера Поля Рейно. Но демократические руководители Франции не могли принять и реализовать доктрины де Голля.
