Моревер огляделся вокруг, и в его взгляде горела страшная ненависть, как если бы он ненавидел все человечество. Он словно надеялся на то, что неожиданно появится кто-нибудь, на кого он мог бы излить свою ярость.
— Герцог де Гиз, сударыня, сказал нам вот что: «Я думаю, все мы умрем от руки проклятого Пардальяна!» Что касается меня, то ему даже не было нужды говорить это. Вот уже шестнадцать лет, как я это знаю! Это нестерпимо, сударыня, до такой степени, что иногда я чувствую, как безумие охватывает меня… Это не страх смерти, я никогда не боялся ее и много раз хотел покончить с собой… Для меня, как и для монсеньора, Пардальян является напоминанием о чудовищных событиях прошлого, вот почему мы страшимся будущего до тех пор, пока он жив… А ведь он жив, сударыня, он на свободе!..
Здесь Моревер в нескольких словах поведал о событиях, которые произошли в Бастилии. Фауста выслушала его рассказ с тем же спокойствием, исполненным сострадания. Моревер закончил:
— Вот что я пришел сообщить вам, сударыня… Герцог, я, Леклерк и Менвиль объединяемся с сего дня для того, чтобы поразить общего врага. Это значит, что я не могу задерживаться в Монмартрском аббатстве. Герцог отправляется в Шартр, и мы следуем за ним.
— Может, да, а может, и нет, — ответила Фауста. — Но ответьте мне, господин Моревер, какие шаги вы предприняли для его поисков? Ведь этот человек вышел из Бастилии еще утром!
— Мы назначили цену за его голову: пять тысяч золотых дукатов… но это безнадежно; ибо, по всей вероятности, он покинул Париж на рассвете; видели, как он направлялся к воротам Сен-Антуан. Мы послали нескольких всадников в сторону Венсенского леса; но я знаю, что все это бесполезно…
Моревер замолчал и с нетерпением ожидал разрешения удалиться.
— Хорошо, возвращайтесь к герцогу, — размеренно произнесла Фауста. — Мы вернемся к нашим с вами общим планам, господин Моревер, когда вы вчетвером победите вашего врага.
Моревер поклонился и направился к той же двери, через которую недавно вошел.
— Нет, — сказала Фауста, — пройдите сюда.
И она указала на дверь, которая вела в таверну. Во дворце Фаусты следовали обязательному правилу: как можно меньше людей должно входить в него и выходить обратно, и уж тем более среди бела дня.
Итак, Моревер, откланявшись, раскрыл упомянутую дверь и очутился в харчевне, а вернее, в той роскошно обставленной комнате, которая казалась продолжением дворца. Он пересек ее и вошел в кабинет в тот самый момент, когда одна из хозяек, Пакетта, появилась из другой двери. Увидев незнакомца, она живо закрыла дверь, как если бы опасалась, что он увидит людей, находившихся в соседнем помещении. Моревер уже был в общем зале, и Пакетта спросила, чего он желает. Он, наверное, тогда только и заметил, что оказался в таверне. Отрицательно покачав головой, Моревер шагнул на крыльцо.
«Это сумасшедший», — подумала Пакетта и, взяв оплетенную бутыль сомюрского вина, вернулась в тот кабинет, из которого выходила, когда встретила Моревера.
— Я испугалась, — сказала Пакетта своим гостям.
— Чего? — спросил Пардальян насмешливым тоном.
Посетители, которых Моревер едва не увидел и которые могли бы увидеть его самого, если бы Пакетта не закрыла столь поспешно дверь, были Пардальян и Карл Ангулемский. После ухода Жака Клемана они остались сидеть за столом в том же кабинете.
— Чего? — переспросила Пакетта. — Человека со зловещим лицом, не ответившего мне ни слова, когда я с ним заговорила. Бог знает, как он попал в таверну. Возможно, он ищет вас!
— Ну что ж, пусть ищет! — холодно сказал шевалье и продолжил разговор с того самого места, на котором остановился:
— Итак, моя прекрасная Руссотта, и вы, моя очаровательная Пакетта, вы обе вовсе не хозяйки «Железного пресса», как утверждает ваша вывеска. Вернее будет сказать, что вы служанки некоей таинственной дамы.
— Пусть Господь убережет вас от знакомства с ней! — вскричала Руссотта.
— Да-да, служанки! — вновь заговорил Пардальян. — А, быть может, ее шпионки?
Это слово совершенно не оскорбило бывших гулящих девиц.
— Мы не служанки и не шпионки, — просто сказала Пакетта. — Слушайте же… На следующий день после того, как мы открыли здесь таверну, дав ей название в память о вас и о Като, нам нанес визит высокий красивый человек. Он был бы совершенно великолепен, и на него было бы очень приятно смотреть, если бы не его суровое и печальное лицо. Я никогда еще не видела подобной печали. Не правда ли, Руссотта?
— Правда, Пакетта. Монсеньор Фарнезе был самым изящным светским человеком и самым мрачным священником из всех, кого мы только знали.
— Монсеньор Фарнезе! — глухо вскрикнул Карл Ангулемский.
— Именно так звали этого человека. Кажется, он кардинал. Он предложил нам помощь в обустройстве таверны и в доказательство своей искренности выложил восемь тысяч ливров, в которые обошлось нам это обустройство. Не удовлетворившись этим, он уверил нас, что будет выплачивать нам ренту в шестьсот экю на двоих, если мы согласимся сдать ему навсегда комнату в глубине «Железного пресса» и позволим пробить дверь, которая вела бы в соседний дом. Мы на все это согласились, разумеется, и понемногу этот человек обучил нас тому, чего ожидала от нас хозяйка дворца. Комната в глубине таверны была хорошо обставлена. Иногда в ней происходили веселые пирушки. Порой туда завлекали людей, которых мы после больше никогда не видели.
Пакетта на миг умолкла, а Руссотта перекрестилась.
— Когда мы поняли, что прямо у нас в доме творится нечто преступное, — продолжала Пакетта, — а мы играем роль наживки для заманивания простаков в разбойничий притон, мы, конечно, раскаялись в том, что согласились на предложение Фарнезе, но было уже поздно. К тому же от нас мало что требовалось… Только сопроводить в заднюю комнату тех, кто, зайдя в «Железный пресс», подаст нам условный знак.
— Похожий на тот, что только что подал вам этот молодой человек?
— Да… Мы ни во что не вмешивались. Провожали людей, куда нам было сказано, — и все. Мы ровным счетом ничего не знали о том, что происходит в соседнем доме.
— Вы никогда не пытались в него проникнуть?
— Конечно, пытались! — воскликнула наивная Руссотта. — Вот только…
— Что только? — спросил Пардальян.
— Однажды, — продолжила Руссотта, — мы хотели открыть дверь, но не смогли этого сделать. Тогда любопытство разобрало нас обеих сильнее прежнего, и Пакетта решилась постучать в дверь условным стуком.
— И каков же этот стук? — небрежно спросил шевалье.
Руссотта и Пакетта растерянно переглянулись.
— Вы что-то сказали? — пробормотала Пакетта.
