Афины на ближайшую неделю.
Если человек фанатик, этим все сказано, только хочу уточнить, что в данном случае речь идет о фанатизме особого свойства. Он почти ничего общего не имеет с одержимостью политика, например, или творца, которые в той или иной степени осознают, что́ ими движет. Но охотник-фанатик — совершенно иное дело. Мысленно он уже видит на стене новый трофей: ружейный выстрел прокатился эхом среди скал — и глаза, еще недавно живые, остекленели, трепетные ноздри замерли, чуткие уши больше никогда ничего не услышат… Такой охотник преследует добычу, повинуясь какому-то темному, ему самому неведомому инстинкту.
Стивен был из этой породы. Им двигало не стремление продемонстрировать свое охотничье мастерство, не упоительный азарт погони, а неодолимое желание — как я сама себе это объясняла — уничтожить что-то исключительно красивое и редкостное. Вот откуда его одержимость сернами.
Серны, как хорошо знает всякий охотник, в последнее время попадаются все реже. В Швейцарии и Австрии их почти не осталось. Причин много, и однажды Стивен попытался перечислить главные из них. Раздробление крупных частных владений, две мировые войны, бесконтрольный отстрел дичи местными крестьянами, что в прежние времена было бы запрещено законом, и, наконец, растущая популярность Альп, да и любого горного региона, у альпинистов и обычных туристов — все это привело к тому, что люди истоптали и испоганили некогда священную вотчину серн.
Серны — самые пугливые существа на свете. Они бегут от людей и сторонятся косуль и оленей. Они всегда начеку и, едва почуяв опасность, издают характерный протяжный свист и стремглав взлетают на самые высокие и недоступные кручи. Взрослые самцы бо́льшую часть года держатся особняком, и только поздней осенью, в короткий период гона, когда меняется химический состав крови, они ищут общества самок. Тогда, если верить Стивену, их и можно выследить, тогда они чаще всего становятся добычей охотника. Неусыпная бдительность, врожденное чувство опасности, то самое чувство, которое в обычных условиях надежно оберегает их, — все отступает перед инстинктом спаривания. Самец покидает скалистые уступы и крутые горные склоны и присоединяется к небольшому стаду самок с козлятами — осторожных, робких мамаш, которым еще недавно он был совершенно не нужен; но теперь они откликаются на зов крови, и начинается гон, бешеная скачка по горам и ущельям, и козлята-несмышленыши смотрят и не понимают, что вдруг нашло на их всегда тихих матерей, почему они срываются с места, чем напугал их черный чужак. Черный — потому что к зиме взрослый самец серны чернеет: ржаво-рыжая летняя шерсть сменяется густым зимним покровом, а на спине топорщится темный гребень.
Стоило Стивену заговорить про охоту на серн, как его лицо преображалось. Черты делались резче, орлиный нос еще острее, подбородок у́же, а в глазах — голубых со стальным отливом — проглядывал холодный блеск северного неба. Я говорю о муже с полной откровенностью. В такие минуты он меня привлекал и в то же время отталкивал. Этот человек, сказала я себе, когда мы с ним только познакомились, — перфекционист до мозга костей. И сострадания от него не жди.
Но какая женщина не испытает тайной радости оттого, что мужчина добивается ее расположения, что она желанна?.. С первой же встречи у нас обнаружилось нечто общее — любовь к музыке Сибелиуса, и всего через несколько недель знакомства я перестала выискивать у Стивена недостатки — мне просто нравилось быть с ним. Это льстило моему самолюбию: перфекционист, на которого засматривались женщины, остановил свой выбор на мне. Сам по себе брак — это уже очко в мою пользу. Далеко не сразу я поняла, как обманулась.
Бывают такие люди — взрослые от рождения, в них нет и никогда не было ничего детского, ни одной простительной милой слабости; Стивен был именно такой. Его воспитывали в большой строгости отец-шотландец и мать-итальянка — нет, отнюдь не обворожительная оперная дива, а всего-навсего дочь миланского промышленника. В пятнадцать лет он порвал все семейные связи и начал самостоятельно зарабатывать на жизнь, поступив на службу в небольшую транспортную контору в Глазго. О первых годах его карьеры стоило бы написать книгу, и вполне возможно, что когда-нибудь она будет написана, но не сейчас. Сейчас речь об охоте на серн.
За завтраком Стивен протянул мне письмо и коротко сказал:
— Я немедленно телеграфирую Бруно, что наши планы изменились.
Бруно был тот самый знакомый, который рьяно взялся помочь Стивену и убил массу времени и сил на то, чтобы организовать для него охоту в Австрийских Альпах. Охоту на серн, само собой разумеется. Водившиеся в изобилии олени Стивена бы не прельстили — его интересовали исключительно серны.
— Какая разница, — удивилась я, — в Австрии серны или в Северной Греции?
Меня охота не прельщала. Я ездила с мужем ради острых ощущений и горного воздуха. Пусть Стивен хоть целыми днями гоняется с ружьем за дичью — один или в компании таких же, как он. Мой отпуск удачно вписывался в его планы — и почему бы не дать себе передышку, не поразмыслить о жизни вдали от суеты? Бездетные женщины должны использовать свои привилегии!
— Разница есть, — сказал Стивен, и его голубые глаза сделались холоднее льда, — разница в уникальности добычи. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь подстрелил серну в горах Пинда — и вообще в Греции.
— Тогда, может быть, лесорубы ошиблись? — предположила я. — Вдруг они видели вовсе не серну, а обычного дикого козла?
— Вполне возможно, — ответил Стивен, вставая из-за стола, и через пару минут я услышала, как он диктует по телефону текст телеграммы своему приятелю в Австрии.
Я смотрела на его спину и мощные плечи: спортивная фигура добавляла ему росту — он казался выше своих шести футов и двух дюймов[65]. В его голосе сквозило неприкрытое раздражение: он стал диктовать австрийский адрес по буквам, так как с первого раза телефонистка не все разобрала. Он вообще раздраженно реагировал на тех, кто не обладал таким же складом ума, как у него, систематическим и острым. Я заподозрила это еще десять лет назад, когда мы только-только обручились. Он повез меня к себе — хотел показать свой аскетически обставленный дом рядом с Портленд-плейс (о таком младший клерк из транспортной конторы в Глазго не мог бы и мечтать, но к этому времени Стивен был уже главой лондонского офиса) и похвастать коллекцией охотничьих трофеев. Я сразу подумала: как он может вечерами сидеть в этой комнате один, под шеренгой рогатых голов, и выносить их застывший взгляд? Ни картин, ни цветов,
