меры, чтобы вы могли совершить такое, от чего во всем мире произойдут великие перемены. Но вместо этого вы портите самую плодородную египетскую землю и по наущению жрецов режете и продаете благородный скот.
В ответ они возопили:
– Воистину, мы не хотели никаких перемен! Пусть мы были бедны в городе, но зато были счастливы, и каждый день приносил что-то новое, а здесь мы не видим ничего, кроме грязных каналов и подыхающего скота! Правы были те, кто предупреждал нас: «Остерегайтесь всяких новшеств, ибо для бедных всякая перемена – к худшему, и, что бы в мире ни совершалось, будьте уверены, что у бедняка в хлебной мере зерна убавится, а масло в кувшине поползет вниз!»
Внутренний голос говорил мне, что они правы, я больше не возражал им и снова пускался в путь. Но на сердце у меня было тяжело из-за фараона, и я горестно удивлялся, почему все, к чему он ни прикасается, оказывается проклятым, – прилежные благодаря его дарам становятся ленивыми, и только вовсе никчемные льнут к Атону, словно мухи к падали. И я вспоминал, о чем сам думал когда-то, когда спускался вниз по реке еще до возведения Ахетатона, а думал я вот что: «Я ничего не потеряю, если последую за Атоном». Так разве было у меня теперь право осуждать ленивых, жадных и убогих, которым нечего было терять, когда они следовали за Атоном вместе с леностью, жадностью и убожеством. И разве сам я не провел все эти годы в обжорстве и праздности, прихлебателем в Золотом царском дворце, разве за один-единственный месяц в Фивах, врачуя бедных, я не принес больше пользы, чем за все годы, проведенные в вызолоченном и богатом граде Ахетатоне?
И в сердце мое закралось страшное подозрение: фараон желает, чтобы наступило время, когда не будет ни бедных, ни богатых и все люди будут равны. Но если такова цель и оно настанет, тогда окажется, что все, кто трудится своими руками, и составляют саму сущность, а остальные – лишь золоченая оболочка. И тогда, быть может, сам фараон и все обитатели Золотого дворца, все богатые и знатные, проводящие время беспечно, и я сам, праздно живущий в эти последние годы, – все мы прихлебатели, обременяющие тело народа, подобно насекомым на теле собаки. Быть может, эти песьи мухи тоже воображают, что в них самая суть и что собака существует лишь для поддержания их жизни. И быть может, фараон со своим Атоном уподобляется таким песьим мухам и доставляет телу, на котором живет, одно только беспокойство, и больше ничего, – ведь без насекомых собаке жить куда здоровее.
Вот так случилось, что мое сердце очнулось после долгого сна и стряхнуло с себя наваждение Ахетатона. Новыми глазами огляделся я вокруг, и все, на что падал мой взгляд, было нехорошо. Впрочем, виной этому искривленному зрению могло быть заклятье могущественного Амона, втайне имевшего власть надо всем Египтом, за исключением Небесного города – единственного неподвластного ему места. Не берусь судить, где лежала истина; замечу только, что на свете встречаются люди, привыкшие не менять своего мнения и при встрече с новым всякий раз ведущие себя подобно черепахе, втягивающей голову под панцирь; мои же представления постоянно меняются под впечатлением от виденного, слышанного, узнанного, и очень многое извне оказывает влияние на мои суждения, причем неприметно для меня самого.
Итак я увидел три вздымающиеся на горизонте вершины, вечных хранителей Фив, и вновь предстали передо мной крыши и стены храма, но ныне острия обелисков не сверкали ослепительно в лучах солнца, ибо никто не приложил руку, чтобы обновить их позолоту. И все же вид их был отраден моему сердцу, я вылил чашу вина в воды Нила, как делают мореплаватели, возвращающиеся домой после долгого путешествия, правда они выливают не вино, а пиво, приберегая вино для собственных возлияний, если только оно вообще остается после долгого плавания, ведь в их медных жбанах никогда не бывает его в избытке.
А потом я увидел высокие каменные дамбы и вдохнул запахи гавани: прелого зерна, воды, заполненной нечистотами, пряностей, благовоний и смолы – этот смоляной дух был особенно отраден.
Однако бывший дом плавильщика меди в бедном квартале вблизи гавани показался мне убогим и тесным, а переулок перед ним – грязным, зловонным и полным мух. Не порадовал меня и вид смоковницы, хотя я посадил ее своими руками и в мое отсутствие она очень вытянулась. Вот как развратили меня богатство и пышность Ахетатона. Я устыдился самого себя, и мое сердце исполнилось печали.
Каптаха дома не было, и меня встретила одна кухарка Мути, которая при виде меня горестно возопила:
– Ох, благословен день, приведший господина домой! Но только комнаты господина не убраны, а белье в стирке! Твой приезд, господин, доставит мне немало хлопот и беспокойства, хоть я и так не жду от жизни особого веселья! Впрочем, твое внезапное появление меня ничуть не удивляет, ибо таков обычай мужчин – от них добра не жди!
Я попытался утихомирить ее, сказав, что эту ночь проведу на корабле, и спросил о Каптахе, но она, ничего не слыша, продолжала вопить (призывая в свидетели галерею, садовые кусты и печь на дворе) о непосильных хлопотах, которые доставил ей мой приезд, и о том, что она уже стара. С этим я оставил ее и велел нести меня в «Крокодилий хвост». Навстречу вышла Мерит и, не узнав меня из-за моего платья и паланкина, спросила:
– Заказывал ли господин место сегодня вечером? Если нет, я не смогу впустить его.
Она округлилась, ее скулы не казались теперь такими выступающими, но глаза остались прежними, разве что вокруг прибавились тоненькие морщинки. На сердце у меня потеплело, и, кладя руку ей на бедро, я сказал:
– Вижу, что ты совсем забыла меня, привечая на своем ложе других одиноких и несчастливых мужчин. Но я все же надеюсь найти здесь кров и глоток прохладного вина, даже если о твоем ложе мне теперь думать непозволительно.
В изумлении Мерит воскликнула:
– Синухе, это ты? Благословен день, приведший моего господина домой!
Потом она положила свои сильные прекрасные руки мне на плечи и внимательно оглядела меня:
– Синухе, Синухе, что ты сотворил с собой! Прежде в своем одиночестве ты был похож на льва, а теперь ты как комнатная собачка, гуляющая на поводке!
Она сняла с меня парик и ласково провела рукой по лысеющей голове:
– Идем, Синухе, ты сядешь, и я принесу тебе охлажденного вина, а то ты весь в испарине и тяжело дышишь от усталости после
