– Если я сейчас, – медленно произнес Курт, – попрошу вас перечислить имена всех курсантов последнего выпуска – ведь вспомните каждое, отец?
– И имена, и биографию, – согласился наставник с наигранно тяжелым вздохом, постучав ребром морщинистой сухой ладони под подбородком. – Вот где вы все у меня.
– Не в первый раз замечу – когда академия создавалась, не последним аргументом к использованию таких, как я, было – «да и кто это отребье станет жалеть, случись что»… Верно?
– Ну, я-то таких иллюзий не питал. Слишком стар, слишком много видел и понял, чтобы полагать, будто возможно вложить душу и не страдать; кусочки души, они ведь с тем, что во мне еще осталось, перекликаются, тянутся друг к другу.
– Неужели без этого – нельзя? – спросил Курт тихо. – Чтобы не вкладывать, чтобы не тянулись, чтобы… Я старался. Выходит скверно.
– Несправедливо это, майстер инквизитор, – заметил отец Бенедикт укоризненно. – Причиняя другим боль, сами желаете от нее спастись? Не выйдет. Не получится не вкладывать, не тянуться… не получится так, чтобы части твоей души не болели. Таких и подобных этим потерь в жизни будет еще много, и сделать так, чтобы ты сумел остаться к ним равнодушным, невозможно, мальчик мой. Конечно, окружать тебя будут всякие люди, и близкие, и не очень, не все будут для тебя равноценны; не должен я так говорить, однако – даже помня имя каждого из вас, не всякого я одинаково держу у сердца. Скверно это, конечно, но куда от этого деться… Думаешь, я к каждому вот так, за половину Германии, стану таскать свои старые кости?
– Спасибо, – пробормотал Курт смущенно, снова отведя взгляд, и помрачнел вновь. – При создании академии стоило обратиться к иудеям за помощью. Големы друзей не имеют, семью не заводят, и духовники о них не страдают…
– А посохом по шее? – вопросил наставник строго. – Распустился вдали от крепкой руки. И, коли уж зашла речь о твоем вольномыслии… Уж по всему Кёльну разнес весть о том, что тебя переводят отсюда. Я, если память мне не изменяет, такового решения не выносил.
– Вынесете, – убежденно отозвался Курт. – Я был уверен, что так. И сейчас уверен. Ведь вы говорили сегодня с Густавом – сами поймите, оставаться здесь мне не следует. Я не хочу раздражать сослуживцев, не хочу раздражаться сам; и пусть время лечит – все равно это останется, и теперь, случись серьезная работа, никто из нас не сможет быть уверенным в том, что другой с ним откровенен. А к прочему, боюсь, рано или поздно Густав может сорваться и проболтаться Марте о том, как все было на самом деле. Или, что хуже, сорвусь и проболтаюсь я сам. На сей раз пережить все произошедшее, не убегая от него, как вы мне советовали в ситуации с Бруно, невозможно. Слишком опасно для слишком многих, а в первую очередь – для дела.
– Ведь я говорил, – вздохнул отец Бенедикт. – Служебное совещание с увещеванием; бедняга обер-инквизитор, ведь он тебя почти год терпел… Пусть так. Возможно, ты прав, и из Кёльна тебе впрямь лучше уйти.
– Не скажете, куда, отец?
– Экий скорый, – насмешливо отметил наставник. – Куда… На покой. Прочь от работы… на пару месяцев. Горный воздух тебе не помешает. Альпийский воздух и хорошая физическая нагрузка.
– Это в каком смысле? – насторожился Курт, нахмурясь, и духовник пояснил уже серьезно:
– Припоминаю, что сказал тебе тот… «выводящий на пути». Протоколы допросов арестованного тобою чародея я тоже успел прочесть и даже поговорить с ним лично смог… И то, что я прочитал и услышал, заставило меня задуматься. Твой ingenium unicus[226] заметили даже наши противники, а вот мы распознать его за десять лет твоего обучения не сумели; я только подозревать начал нечто сходное, и то – лишь когда это твое расследование стало близиться к развязке. Еще в прошлый раз я сказал, что тебя просто выносит на подобные дела, но сказал это почти в шутку, не высказал как теорию, – а они высказали. И, судя по всему, оказались правы.
– Неужто вы это всерьез? – проронил Курт, неуверенно улыбнувшись. – Да бросьте, отец. Ну, да, согласен, я оказался внимательным, вижу мелочи, замечаю детали; быть может, у меня еще более развитое воображение, чем у прочих, чтобы из этих мелочей выдумать историю. Ну, да, мне везет…
– Не выдумать, а увидеть, мой мальчик, увидеть истину, которую не видят другие. Везет? Да. Тебе везет – на эти самые истории. Они везде, где ты появляешься; точнее, ты там, где они, и как знать – может, впрямь «все решено»? При всех твоих несчастьях – ведь Господь до сих пор хранил тебя в самых безвыходных ситуациях; и, быть может, не просто так, быть может, у Него на тебя планы?.. Ну, – повысил голос наставник, не дав ему возразить, – с мнением Господа на этот счет мы сейчас разобраться не в силах, а вот что касается тебя самого – это зависит от нас. Возможно, пережить прямое столкновение с чародеем такой силы, как Мельхиор, в одиночку ты бы и не смог, однако припомни: во-первых, фокусы Маргарет фон Шёнборн ты выдерживал… Господи, взгляни на него – он краснеет!.. еще не разучился; неплохо… Во-вторых, – вновь посерьезнел духовник, – ты прошел проверку все у того же Мельхиора. Когда он пытался влезть в твой разум, увидеть твои мысли, понять истинные чувства – тогда еще братия не прикрывала тебя. Ты справился сам. В-третьих, этот выводящий на пути – он тоже не сумел подчинить твой рассудок.
– И сказал, что такое впервые в его практике… – произнес Курт тихо; наставник кивнул:
– Тем паче. А теперь припомним, как скоро ты оправляешься от болезней и ран, даже имея в виду молодой организм, вспомним, сколько всего доводилось тебе вынести – в приземленном, человечьем смысле, в смысле телесном… И что же?
– Что? – уточнил Курт тоскливо.
– Ты ведь следователь, – отозвался духовник, – сделай вывод из этих данных.
– Они правы? – уныло предположил он. – Я вынослив и устойчив к атакам на сознание?
– Они правы, – повторил отец Бенедикт убежденно. – Ты устойчив. Твоя исключительная интуиция и твой разум – вот что делает тебя уникальным. Великий математик из тебя вряд ли выйдет, да и трактата о стихосложении ты не напишешь, но видеть невидимое, ограждаться от невозможного – это в твоих силах. И – да, ты вынослив. Трое суток без сна, многочасовая поездка верхом, суточное патрулирование замка, ранение, второе ранение и еще три – вот что ты пережил во время первого дознания, прежде чем, наконец, силы тебя оставили. Месяц с запертыми на замок мыслями, в постоянном, круглосуточном напряжении умственном и… покрасней снова – меня это веселит… в напряжении физическом – это твое второе расследование. События третьего мы только что обсудили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
