распространять глупые слухи о людях, живущих на Липовой аллее, об их дьявольских особенностях.
И в некотором смысле Вильяр и его семья успокоились. В их доме не было больше омерзительного Ульвара, хотя он часто наведывался к ним. И тогда они дружно следили за тем, чтобы он не оставался один с Бенедиктой, но он, похоже, вовсе не интересовался ею. Что-то другое занимало его мысли, и никто не мог понять, что именно.
Марко, возвращаясь из школы, почти каждый день заходил к ним. Они с Хеннингом были настоящими друзьями, и Марко восхищался малышкой. Было похоже, что она тоже привязалась к нему: всякий раз, когда он подходил, она улыбалась ему беззубым ртом.
С хозяйством тоже было все в порядке, и все было бы прекрасно, если бы Хеннинг не чувствовал себя таким одиноким. Что-то погасло в нем. Это произошло еще при жизни Аннели. Белинда и Вильяр понимали, что бесконечные упреки девушки он переносил куда тяжелее, чем это могло показаться постороннему. Она так и не признала в нем мужа. И он начал склоняться к мысли о том, что в жизни ему не хватает как раз доброты, ласки и дружелюбия. Где и в чем он совершил ошибку?
А ведь никакой ошибки он не совершил, если не считать ошибкой то, что он влюбился не в ту девушку. Хорошенького личика было вовсе недостаточно. К тому же Аннели ведь сама навязалась ему… Но Хеннинг брал всю вину на себя.
В 1874 году у Малин и Пера родился сын, Кристоффер Вольден из рода Людей Льда. В Норвегии они имели право именоваться Людьми Льда. Малыша назвали в честь деда по матери Кристера, и все так гордились им, так гордились!
Первые два года, прожитые вместе с Ульваром и Марко, прошли на редкость хорошо. Они вели скромную жизнь в своей маленькой вилле. Пер занимал в коммунальном правлении прочное положение, да и Малин была не без средств. Не проходило и дня, чтобы кто-то из них не встречал своих родственников с Липовой аллеи. Отношения у них были хорошими, Марко прилежно учился в школе, а Ульвар…
Да, с Ульваром было сложнее. Малин не понимала его. Он постоянно бывал жесток и груб, смеялся своим скверным смехом, сделав какую-нибудь пакость, но вел себя удивительно смирно в своем новом доме. Самое большее, что он позволял себе, так это пустые угрозы, которые никого больше не пугали.
Сначала Малин подумала, что это Марко держит его в узде. Но потом она стала понимать, что что-то другое шевелилось в извращенном мозгу Ульвара.
Он что-то замышлял. У него были какие-то тайны.
Поэтому к дому и семье он стал равнодушным. Поэтому он предоставил им право жить в мире.
Когда родился Кристоффер, Малин была напугана. Она знала, что и Пер тоже испытывает страх. Когда она впервые собралась показать мальчика Ульвару, у нее так дрожали руки, что она вынуждена была передать его Перу.
Ульвар взглянул на младенца без интереса.
— Уродец, — сказал он. — На это дерьмо и смотреть не стоит!
Сказав это, он ушел.
Он вообще большую часть дня проводил вне дома. Часто захаживал на Липовую аллею, и Хеннинг сразу же находил ему работу. Ульвар с большой неохотой подчинялся, делал самое необходимое и шел дальше по своим делам, прямиком в лес. Там он проводил почти весь день.
Но в последнее время он стал необычайно часто бывать на Липовой аллее. Отлынивая от всякой работы, он бывал предоставлен самому себе, и никто не знал, чем он занят, потому что в лес он больше не ходил. К вечеру он имел обыкновение снова появляться во дворе, словно он и не уходил оттуда, а потом отправлялся домой. На губах у него была улыбка какого-то жуткого удовлетворения.
Первое время Малин не спускала со своего малыша глаз, независимо от того, был Ульвар дома или нет.
Это происходило до того дня, когда ей пришлось ненадолго отлучиться к торговцу, а Кристоффер спал. И она надеялась вернуться до того, как он проснется.
Пер был на службе, Марко — в школе, а Ульвара часа два уже не было дома.
Малин выбежала из дома, все время думая об оставленном дома ребенке. Но не успела она выйти на дорогу, как пожалела о том, что сделала, и повернула обратно. Корзина с хлебом может и подождать, лишь бы жизнь мальчика была вне опасности.
Мальчику в это время было около полугода; и за все это время она ни разу не оставляла его одного. Ей не следовало этого делать и сейчас.
В доме было тихо, когда она вошла. Она направилась в спальню.
Подойдя к двери, она услышала приглушенное рычание. Сердце ее бешено забилось. «Господи, — подумала она. — Господи, что же я наделала?»
Усилием воли она заставила себя заглянуть в комнату. Ее сердце просто разрывалось на части.
Она приоткрыла дверь. Рычание стало громче.
Малин почувствовала, что сейчас потеряет сознание.
В комнате был волк. Он сидел возле детской кроватки, и рычание его было обращено к двери.
Когда он увидел Малин, он выпрыгнул в окно.
На негнущихся, дрожащих ногах она подошла к кроватке. В страхе наклонилась над ней…
Кристоффер спокойно спал, равномерно дыша. Он ничего даже и не заметил.
Малин долго стояла, пока тело и душа ее не успокоились. Потом прошептала, обращаясь к окну:
— Иди сюда! Мне нужно отлучиться. Не мог бы ты посторожить мое бесценное сокровище?
Сказав это, она вышла из комнаты. Некоторое время она пробыла на кухне. И, выходя из дома, заглянула через щель в спальню.
Огромный зверь сидел на том же самом месте.
В этот вечер она испекла большой пирог для своего мужа и мальчиков. И когда Ульвар вернулся домой, он получил большой, еще теплый кусок.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, мой дорогой!
Высвободившись из унижающих его объятий, он сердито прошипел что-то вроде: «Что ты бросаешься на меня, как дикая кошка, чертова старуха?» Но пирог он попробовал. Съел почти половину.
И он это заслужил.
Маленький Кристоффер подрос и уже учился ходить. Малин стало немного легче, она могла теперь держать его возле себя. Но в то же время он стал более подвижным и требовал к себе больше внимания.
Однажды после обеда она отложила домашние дела и прислушалась. Она не могла поверить собственным ушам.
Приглушенные голоса, доносящиеся из комнаты, могли означать одно: Марко учил Ульвара читать!
Ульвара, который наотрез отказывался учиться таким бабским, детским штучкам! И вот теперь
