о том страшном холоде, что воспоследовал за первоначальной горячностью демона. Тут сеньор де Сиврак опять принялся хохотать и сквозь смех сказал, что с мужчинами бывает в точности так же, на что дама с бесконечным смирением возразила, и слова её чрезвычайно понравились господину Бодену и мужу её Пишару, что, мол, именно из-за такого конца любви она всем сердцем ненавидит сии гнусные связи. Сеньор галантно пригласил её в свой замок, дабы она могла убедиться, сколь не похож его сын на инкуба. Она ответила согласием, шепнув своему мужу на ушко, что ей не хочется огорчать славного старика.
У сей истории мораль особенная, не каждому дано её воспринять. Вы же понимаете, что в старые добрые времена французы питали столь глубокое почтение к человеку, что полагали его сделанным по образу и подобию божьему, а потому всяческие крайности и чрезмерности приписывали демону, а не…
О великой милостивости госпожи Империи
Госпожа Империа во время пребывания своего в граде Венеции, куда яко легат прибыл кардинал Рагузский, дабы уладить дела нового папы с правительством названного государства, жила по-королевски, к чему принудило её то, что в республику Светлейшую о ту пору слетелись на звон монет прекраснейшие и богатейшие распутницы, и все только и говорили, что о венецианках, коих, по уверениям болтунов да знатоков, переплюнуть могли одни лишь римлянки. Превосходство последних происходило от превосходства Церкви, каковая забирает себе всё самое изысканное и совершённое; оттого и пошла молва о величии госпожи Империи, поелику её наставляли и восхваляли кардиналы да архиепископы.
В этом самом граде Венеции повстречала госпожа Империа госпожу Джину Тирабоски, единственную куртизанку, которая могла с нею сравниться, но лишь по состоянию своему и образу жизни, ведь по обличью и искусности в делах любовных никто на этом свете не мог к Империи приблизиться. Поговаривали, будто эта Джина любовников своих пылкостью чрезмерной и необузданностью доводила до изнеможения, тогда как госпожа Империа умела наполнить их тела и души радостью да блаженством. Как сказал однажды князь Порсьен в похвалу красавице Империи, Джина подобна балерине, что исполняет головокружительные пируэты, способные восхитить единожды, а госпожа Империа – это вечный пир души и каждодневный праздник. Джина отдавала себя всем, у кого водились деньги, тогда как Моя Госпожа не допускала до своего ложа никого, кто не был бы по меньшей мере архиепископом в церкви, маркизом или герцогом в миру, генералом в армии или маркграфом в Алемании; одного купца из названного града Венеции, каковой посмел заикнуться о том, чтобы заплатить ей сто тысяч цехинов, она, поелику имя его не вписано в Золотую книгу, как имена всех патрициев сего государства, пригрозила выбросить наглеца в окно и прогнала с глаз долой со словами: «Сначала сделайте всё, чтобы улечься на листок этой книги, отдайте за то свои цехины, а там посмотрим».
Джина не умела, как Моя Госпожа, управляться со своими делами через мажордома, каковой имел под своим началом слуг, сгребал монеты в добротные мешки, заставлял их потеть и приносить барыши, пускал в рост под верные расписки и содержал дом, как королевский дворец; так вот эта Джина сорила золотом так, будто ей вздумалось засеять им землю, и говорила, что ей никогда не придётся ни в чём нуждаться, поелику она умеет выбивать золото из ложа пухового. Как всякому известно, она умерла жалкой смертью в Гишпании после недуга, её обезобразившего. Однако же бедная Джина не была столь сумасбродна, чтобы не думать о старости с её чёрными днями, а посему звено за звеном собирала великолепную цепь из чистого золота и адамантов, за каковую некий ломбард, по слухам, предложил сто тысяч золотых скудо. Каждый из полюбовников Джины дарил ей одно звено, и каждое из звеньев он должен был украсить адамантом величиной с голубиное яйцо; и всякий раз, когда адамант оказывался меньшего размера, она делала из них булавочные головки для украшения своих волос, а как только булавок набиралась сотня, меняла их на адамант величины подобающей. К той поре, как в Венецию прибыла госпожа Империа, знаменитая цепь Джины насчитывала сто изумительных звеньев тончайшей работы, ибо форму неповторимой оправы каждого создавали самые знаменитые художники, а резьбу – непревзойдённые золотых дел мастера и резчики. Примите к сведению, что развесёлая эта мотовка называла звенья именами своих полюбовников и, смеясь, сравнивала их одно с другим; у неё имелось звено Медичи, звено д’Эсте, звено Дориа, звено Мочениго, звено Колонна, звено сьера Жака Кера, весьма тороватого француза, звено Висконти; сие есть, говаривал дож, не цепь, а Европы гербовник. Прибытие красавицы Империи, коей мессир Доро любезности ради уступил свой старый дворец, поелику стоял он под боком у того, что нанял кардинал, больно задело самолюбие Джины, каковая забрала себе в голову, что ни в чём не уступит красавице Империи. Но Моя Госпожа о том прознала и не пожелала, чтобы её заткнули за пояс. Она жила себе, как жила: по-королевски и не помышляя о сопернице, однако повелела завести золотую посуду тонкой работы, дорогие ковры и обстановку лепую и принимала в один день послов, в другой – венецианских нобилей, в третий – мимоезжих принцев иноземных, в четвёртый – церковников сановитых, одним словом, вела себя так, словно первенству её ничто не грозит, и всё это через посредство славного любезника её, кардинала Рагузского, каковой, что всякому ведомо, по части плутовства являл собою цвет Священной коллегии и Римской курии. Джина задавала пиры королевские, празднества ночные, изощрялась в выдумках и привлекала в свой дом множество молодых синьоров, что завсегда устремляются туда, где зажигается веселье, однако ввиду того, что госпожа Империа принимала единственно избранных из избранных, Джина готова была провалиться на месте, заслышав, как те, что прохлаждались во дворце её, желали, пусть даже ценою мешка рубинов, попасть в гости к Империи. И вот прослышала она от одного купца из Смирны, града азиатского, что сын султана Египетского возжелал посетить сию Венецию, о коей все негоцианты такие чудеса рассказывали, что принц едва не лопался от любопытства, и оное есть штука зело редкая у люда магометанского, поелику вера их неверная взращивает их с малолетства в презрении ко всему имеющемуся в мире христианском. Сей негоциант открыл Джине, что принц Египетский прекрасен ликом, точно Мадонна, и оттого бледнеют рядом с ним самые признанные красавцы и красавицы европейские, и прибудет он в град Венецианский с такими богатствами поразительными, какие бывают только в азиатских краях, а подробности сии ведомы ему оттого, что он приближён к оному принцу и прибыл в Светлейшую заблаговременно, дабы подыскать для Его Высочества дворец. Джина пообещала купцу смирнскому провести с ним десять ночей согласно прихоти его, коли доставит он ей сего принца заморского, и прониклась уверенностью, что на сей-то раз и в голову, и в сердце Империи проберётся зависть едкая. И впрямь сей купец, что
