Быть может, впервые в античной историографии была высказана особая точка зрения на галльские войны. Если освещение гражданской войны отмечено плюрализмом мнений и оценок, то войны в Галлии описывались только с позиций римлян. Точка зрения боровшихся с Цезарем галлов отсутствует полностью, и Орозий отчасти становится на эту позицию. «Хотел бы я сейчас открыть (вашему) взору обескровленную и истерзанную Галлию и показать, как чувствует она себя после тех ужасных лихорадок и внутреннего жара, испепелившего лучшие ее жизненные силы, насколько она иссохла и сколь бледна, как лежит она брошенная и ослабленная, как боится шелохнуться, дабы не вызвать тем самым очередного наплыва несчастий» (Ibid. VI, 12, 2). Римское войско вторгается в Галлию как язва в тело, а Галлия дает «клятву в вечном рабстве» (Ibid., VI, 12, 4).
Гражданская война именуется «отвратительнейшей», и Орозий, желая усилить эффект, знаменует ее начало страшным пожаром, во время которого сгорело 14 кварталов (факт чисто вымышленный и, вероятно, навеянный пожаром при Нероне) (Ibid., VI, 14, 4). Первую часть войны Орозий излагает в соответствии с Цезарем (переход Рубикона, занятие Италии, испанская кампания, поражение Куриона и Гая Антония) (Ibid., VI, 15, 3–10). Он пишет, что Цезарь захватил в Риме казну (Ibid., VI, 15, 5). Как и у многих других авторов, центральное место в рассказе о bellum civile занимает описание Фарсальского сражения (Ibid., VI, 15, 23–28). Здесь можно увидеть ставшее уже традиционным осознание трагедии междоусобной войны: «Можно было видеть и оплакивать то, что застыли на Фарсальских полях сошедшиеся на взаимное истребление силы римлян, перед которыми, если бы у них царило согласие, не смогли бы устоять никакие народы и никакие цари» (Ibid., VI, 15, 24).
Относительно подробно описана война в Александрии (Ibid., 15, 29–33; 16, 1–2), причем, Орозий, единственным из авторов подробно описывает пожар Александрийской библиотеки (Ibid., VI, 15, 31–32). Достаточно кратко описаны африканская и испанская войны (Ibid., VI, 16, 3–7). О дальнейшем сообщается еще более кратко. Прибыв в Рим, Цезарь устроил все дела «вопреки обычаю предков», после чего произошел заговор (Ibid., VI, 17, 1–3).
Наверное, особенно интересны общие взгляды Орозия. Конечно, писатель-христианин, который стремился показать историю языческого Рима как цепь преступлений, не может не включить в него и критику Цезаря, с другой стороны, будучи серьезным историком, он следует именно традиции последнего. Негативным является не отношение лично к Цезарю, а отношение к Цезарю как к представителю ненавистного, жестокого и кровавого языческого Рима.
Заключение Орозия демонстрирует и весьма необычное понимание истории Цезаря. В гражданских войнах Орозий видит божью кару и угрозу для существования людей. «Наполнил Рим просторы власти своими бедами и оглянувшись на собственную кровь, отмстил каждому народу по отдельности, там же, где и покорил его» (Oros., VI, 17, 4). Высокомерие — это причина гражданских войн, а окончание войн привело народ к смирению. Только когда люди научились жить в смирении, мог появиться Иисус Христос (Oros., VI, 17, 9). Цезарь, Август и созданная ими Империя установили тот самый мир, в который пришел Иисус. «Позже, в наше время, на исходе 42 года правления первого из всех императоров, Августа Цезаря, хотя и отец его Цезарь выступал скорее предвестником императорской власти, нежели императором, — был рожден Христос» (Ibid., VII, 2, 14). В отличие от многих других авторов, Орозий не делает акцент на dementia Caesaris, милосердие — это качество христиан. Впрочем, вслед за Орозием, позволим задать этот вопрос, столь ли случайными являются все эти совпадения?
Глава XIV.
ПЕРЕД СУДОМ ИСТОРИИ
(НОВАЯ И НОВЕЙШАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ)
1. Создатель империи или гениальный неудачник? (западная историография от эпохи Возрождения до начала 20 века)
Обзор историографии вполне уместно начать с очень удачной характеристики С.Л. Утченко: «Поистине каждая эпоха знала своего Цезаря. Для той эпохи, когда вдруг проснулся страстный и восторженный интерес к античности, для эпохи Возрождения, Цезарь не стал еще любимым героем. Данте изображает своим руководителем Вергилия, Петрарка преклоняется перед Цицероном и оживленно беседует с ним, как с современником. Не блеск и победы римского оружия, не мощь и сложная организационная структура империи отвечали духовным запросам того времени, но диалоги Платона, резец Праксителя, ораторское искусство Демосфена и Цицерона и, наконец, нечто не очень ярко определяемое, но всем близкое и понятное, что последователи Петрарки, Колюччо Салютатти и Леонардо Бруни впервые обозначили заимствованным у того же Цицерона словом humanitas»{365}.
Ренессанс установил приоритеты, оказавшие влияние на последующее развитие историографии. Был четко установлен приоритет интереса к античной культуре над интересом к экономике, политике, государственности и другим сферам жизни древнего мира. Это означало появление особого интереса к Цицерону и гораздо меньшего — к Цезарю и Августу. Цицерон и его творчество стали символом римской культуры, а другие писатели, включая Цезаря и Саллюстия, превращаются во «второстепенных» авторов цицероновской эпохи. Другой знаковой фигурой стал Плутарх, и уже Ф. Петрарка (1304–1374) пишет сочинение «О знаменитых мужах», стилизованное под плутарховы биографии. В числе его персонажей был и Цезарь. Победа культурного «цицеронианства» неизбежно должна была привести и к его победе в области политических оценок, а традиция Плутарха стала преобладать над традицией других авторов.
Суть была не только в именах, но и в изменении ценностных подходов. Средневековая историография еще продолжала сохранять античную традицию рассмотрения истории как эволюции Империй, что стимулировало интерес к самой большой из них, Римской. Вместе с тем начиная с Августина и Павла Орозия, а еще ранее — с Евсевия Кесарийского, история начинает делиться на две части, дохристианскую и христианскую, причем, первая окрашивается по преимуществу в темные, а вторая — в светлые тона. Цезарь очевидно попадал в первую, непосредственной связи с христианством в его биографии не прослеживается, а потому он оказался вне системы ценностей христианских писателей.
Возрождение было процессом секуляризации и гуманизации культуры; с другой стороны, Италия 13–15 вв. представляла собой мир маленьких государств с республиканскими традициями, тогда как монархия приобретала образ врага, как в виде местных тираний, так и в виде осуществлявших экспансию внешних сил (французская или испанская монархия). Востребованными оказались и республиканские политические взгляды, а потому Цицерон, Катон и Брут вызывали все большие и большие симпатий. Так, уже Ф. Бьондо (1392–1463) критиковал Цезаря за «удушение республики», считая, что этот переворот, равно как и божья кара за преступления языческого Рима, стали причинами гибели Римского государства. Будучи гуманистом и, вместе с тем, пребывая на посту секретаря папской канцелярии, Бьондо соединил новые взгляды Ренессанса с традиционной христианской концепцией.
Н. Макиавелли считал государственное устройство Римской республики идеальным и разделял взгляды Цицерона о «смешанном строе». Именно у него эта теория приобретает новое, современное звучание. Процесс политической борьбы Макиавелли считал естественным — это был механизм изменения учреждений и исправления недостатков, а народные трибуны, бывшие защитниками прав и свобод народа, одновременно защищали и государство, удерживая народ в подчинении сенату. Рим усиливался еще и потому, что делал побежденных своими гражданами, не замыкаясь в рамках традиционного коллектива. Республика стала жертвой собственных противоречий, аграрных конфликтов, начавшихся со времен Гракхов, и роста власти провинциальных наместников и крупных военачальников.
Взгляды Н. Макиавелли, вероятно, стоят у истоков теории современного демократического общества и, вместе с тем, у истоков мифа о римской республике, которую пытались сближать как с республиками эпохи Ренессанса, так и с демократиями более позднего периода. Вместе в тем Н. Макиавелли явно приписывал Риму некоторые черты, которых тот не имел. Он преувеличивал демократический потенциал этого общества, а потому считал борьбу знати и народа естественным регулятором жизни свободного общества, тогда как римская олигархия, напротив, стремилась к полному подавлению всех государственных институтов и установлению над ними своего неограниченного контроля, что придавало конфликтам не конструктивный, а кровавый и деструктивный характер. Идеалом сулланской олигархии был не диалог с оппозицией, а ее полное уничтожение и подавление. Разбирая взгляды итальянского мыслителя, Э. Линтотт{366} указывает, что, в отличие от него, Полибий видел силу республики в ее единстве и отсутствии конфликтов, что свидетельствует об отличии римской модели от моделей поздних европейских демократий{367}.
