который я ему дала в квартире над «Короной и якорем». Но здесь комфорта нет ни для кого, а он даже от дашбаша отказался, ты сам слышал. Вордсворт разочаровал меня.— Она добавила, как будто видела тут какую-то связь: — Твой отец тоже был довольно неуязвим.
— И тем не менее я нашел вашу карточку в «Роб Рое».
— Значит, он был недостаточно неуязвим, — заключила она и добавила не без яда: — Вспомни об учительше — «Долли! Куколка моя!», — все-таки он умер в ее объятиях.
Теперь, когда Вордсворт уехал и мы остались одни, дом совсем уж опустел. Мы отужинали почти в полном молчании, и я выпил слишком много густого сладкого, смахивающего на лекарство вина. Один раз послышался отдаленный звук машины, и тетушка сразу подошла к большим окнам, выходившим в сад. Свет одинокой лампочки под потолком огромной комнаты туда не достигал, и тетушка в своем темном платье выглядела тоненькой и юной, и я в этом полумраке ни за что не принял бы ее за старую женщину. С испуганной улыбкой она продекламировала:
Она сказала: «Ночь длинна;
Он, верно, не придет» {238}.
Я знаю это от твоего отца, — добавила она.
— Да, я тоже… в каком-то смысле — он загнул на этих стихах страницу в Палгрейве.
— И он, несомненно, научил им Долли-Куколку, — продолжала она. — Представляешь, как она читает их над могилой в Булони вместо молитвы?
— А вот вас, тетя Августа, неуязвимой нельзя назвать.
— Поэтому мне и нужен неуязвимый мужчина. Если оба уязвимы — представляешь, в какой кошмар превратится жизнь: оба страдают, оба боятся говорить, боятся шагу ступить, боятся причинить боль. Жизнь переносима, когда страдает только один. Нетрудно привыкнуть к собственным страданиям, но невозможно выносить страдания другого. Мистеру Висконти я не боюсь причинить боль. Я не сумела бы, если бы даже очень постаралась. Поэтому у меня чудесное ощущение свободы. Я могу говорить все что угодно, ничто не проймет этого толстокожего даго {239}.
— А если он заставит страдать вас?
— Так ведь это же ненадолго, Генри. Вот как сейчас. Когда он не возвращается и я не знаю, что его задерживает, и начинаю опасаться…
— Ничего серьезного случиться не могло. Если бы произошел несчастный случай, полиция бы вас известила.
— Дорогой мой, мы в Парагвае — именно полиции я и опасаюсь.
— В таком случае, зачем вы здесь поселились?
— У мистера Висконти выбор не так уж велик. Насколько я знаю, он был бы в безопасности в Бразилии, будь у него деньги. Может быть, когда он разбогатеет, мы туда переедем. Мистеру Висконти всегда очень хотелось разбогатеть, и ему кажется, что здесь наконец ему это удастся. Он столько раз был на грани богатства. Сперва Саудовская Аравия, потом дела с немцами…
— Если он разбогатеет сейчас, ему уже недолго этим наслаждаться.
— Не важно, зато он умрет счастливым, в сознании, что наконец богат. Что он обладатель золотых слитков — он всегда имел пристрастие к золоту в слитках. А значит, он добился своего.
— Зачем вы меня вызвали, тетя Августа?
— Кроме тебя, Генри, у меня нет близких. И потом, ты можешь быть полезен мистеру Висконти.
Такая перспектива не очень-то меня обрадовала.
— Но я не знаю ни слова по-испански, — попробовал возразить я.
— Мистеру Висконти необходим кто-то, кому он мог бы доверить вести бухгалтерию. Финансовая отчетность всегда была у него слабым местом.
Я оглядел пустую комнату. Голая лампочка мигала в предчувствии грозы. Край ящика впивался мне в ляжку. Я вспомнил о двух матрасах и туалетном столике в тетушкиной спальне. И подумал, что вряд ли тут потребуется большое бухгалтерское искусство. Я сказал:
— Я намеревался только повидать вас и уехать.
— Уехать? Почему?
— Я подумывал, не пора ли мне наконец осесть.
— А что другое ты делал до сих пор? Ты слишком засиделся.
— И жениться, хотел я сказать.
— В твоем возрасте?
— Мне еще далеко до мистера Висконти.
Дождь хлестнул по стеклу. Я поведал тетушке про мисс Кин и про вечер, когда я чуть не сделал предложение.
— Тебе тоскливо от одиночества, — сказала тетушка. — Вот и все. Здесь ты не будешь чувствовать себя одиноким.
— Но я убежден, что мисс Кин меня немножко любит. Мне приятно сознавать, что я мог бы сделать ее счастливой. — Я возражал вяло, ожидая опровержения, почти надеясь на него.
— Ну и о чем вы через год будете с ней разговаривать? Она будет сидеть за своими кружевами — кстати, я и не знала, что в наше время кто-то еще плетет кружева, — а ты будешь читать каталоги по садоводству, и, когда молчание сделается невыносимым, она тебе расскажет про Коффифонтейн историю, которую ты слышал уже десятки раз. Знаешь, о чем ты будешь думать, лежа без сна в своей двуспальной кровати? Не о женщинах. Тебя они мало интересуют, иначе тебе бы и в голову не пришло жениться на мисс Кин. Нет, ты будешь думать о том, что каждый день приближает тебя к смерти. До нее будет рукой подать — как до стены спальни. И ты станешь все больше и больше бояться стены, так как ничто не остановит твое приближение к ней — из ночи в ночь, пока ты пытаешься заснуть, а мисс Кин читает. Что она читает?
— Быть может, вы и правы, тетушка Августа, но разве не ждет то же самое всех нас, где бы мы ни были, в нашем возрасте?
— Нет, здесь все по-другому. Завтра тебя может застрелить на улице полицейский, потому что ты не понимаешь гуарани, или тебя пырнут ножом в кантине потому, что ты не говоришь на испанском, а кто-то вообразит, что ты важничаешь. На следующей неделе мы обзаведемся своей «дакотой», и она может рухнуть вместе с тобой над Аргентиной. Мистер Висконти слишком стар, чтобы сопровождать пилота. Генри, дорогой мой, если ты останешься с нами, тебе не придется медленно, день за днем, продвигаться к своей стене. Стена сама найдет тебя, а каждый прожитый день будет казаться тебе своего рода победой. «На этот раз я ее перехитрил», — скажешь ты, ложась спать, и спать ты будешь превосходно. Надеюсь, что стена не настигла еще мистера Висконти, — добавила она. — В противном случае мне пришлось бы самой идти искать ее.
Глава 5
Наутро меня разбудил отдаленный рокот толпы. Сперва мне померещилось, что я снова в Брайтоне и море ворочает гальку. Тетушка была уже на ногах и успела приготовить завтрак, подав на стол также плоды грейпфрута, подобранные
