Дверка была деревянная, выкрашенная давненько белилами с синькой и обитая по краям пожелтевшим пластиком. Открывалась она «на себя», но ручки не имела. И. поскреб по поверхности ногтями, желая хоть уцепить бугорки покоробленной пластмассы. Дверь захихикала — щекотно! — заиграла приятная музыка, Гендельсон, сюита «Вхождение в Си с дарованием гравюр Доре и офортов Бэбе» — помилуйте, что за церемонии зайти поссать! — музычка загромыхала совсем торжественно — тю, этюды! — грянули хоры: «Добро пожаловать в зал Мудрых — сияющий Улам!» — и дверь вкрадчиво подалась навстречу растерянному, ищущему истечения И.
3
Добро позаловать! Вот тебе и мифический Улам! Умора! Да на вид — тривиальный привокзальный ватерклозет, случайный сортир на станции «Колымосква-Сортировочная» — даже писать сразу перехотелось, пузырь брезгливо сморщился, придется уламывать. Помещенье подкачало. Убранство убогое. Это был высокий гулкий сырой погреб с шероховатыми стенами, неровно замазанными мутной масляной краской. Отверстия в полу вдоль стены в ряд, чтобы тут сидеть — и рядом с каждым рубчатые «лапы», чтобы ноги правильно ставить, а не срать говно на пол кучками, напоминающими изящно свернувшуюся змеюку на нагретых солнцем камнях, запах хлорки, стекающие по стенам капли воды, рваные старинные газеты, заткнутые за трубу, липкая загаженность под ногами, ржавый умывальник с оторванным краном… Мда, не Фонтан… И это Двир — святая святых, дивный Семибашенный замок?! И будешь ты премного огорчен, когда увидишь ты это царство… Вот он, значит, какой — пресловутый Каменный Аппендикс, верховный орган БВР. Сразу — знакомый холодок в животе, мозговые спазмы. Забавно. Под потолком Пламенники Седьми — дремучие тусклые лампочки, покрытые суриком, чтоб не сперли, выкрутив.
В углу виднелась низкая, явно хозяйственная дверца — за ней обыкновенно хранились швабры, ведра, моющие средства и рулоны серой, глупо-пустой, немой и чистой покамест («порожнея листы»), еще свободной от скупых, но на редкость емких, замысловатых мазков текста, свиточно не разодранной на странички бумаги. Над дверцей, выбиваясь из обстановки, висел портрет барственного мужика — в москвалымском сюртуке, со множеством звездчатых орденов, с грубыми складками на щеках, с усами щеткой, низким лбом, в касриловском картузе — из кантонистов, быват. Деятель какой-то сановный? Праотец? И. хотел по-сыновьи подойти поближе рассмотреть детали (ну там пошив, анимизм), осторожно переступив неаппетитную загустевшую желтоватую лужицу — не вляпаться бы в нассанное предтечами — но двинуться не смог. Конечности внезапно не то чтобы отказали, а — закостенели, как будто мяско с них слезло. Застыли в воздухе, как словно в холодце. Чуть подавшись вперед, приподняв правую ногу — думал шагнуть — так и замер испуганно И., напоследок разок вспахнув, как как. Вдобавок он оказался заключен в прозрачный куб, а куб — в тоже прозрачную пирамиду. Откуда-то они взялись без объяснений. «Неруко в куб я возведен и вписан в пирамиду», мрачновато отметил И., некогда романтический гильберт. Вестимо, это перегонный куб Изхода — причем, несколько узковат в плечах — жало… Мудрегот-змеевик…
Итак, попался. Ну, прозрачно — накрыли стаканом. Очевидно, дно вверху. Ловля юд. Зато кю — теплота, калории, возможное пюре. И дышалось свободно, а стоять — несмотря на странную позу — было удобно. И говорить мог, перечислять — свойства, страсти, слесаря, асаны… И. прокашлялся, сказал: «Раз, раз… раз, два, семь…» Он ждал. Хрянула музыль — задорная, зажигательная, скрипичальная, со стихийной радостью праздника — нам да-ро-ва-ли Книгу! — «Симхас тойре», отсюда в свой срок закрался сакрал «Семь сорок», храмовая разбивка по неделям — и из той жалкой дверцы в углу, засиявшей нестерпимо и радужно — он аж зажмурился и понял, что это и есть сокрытые Двери Радости, упрятанные Врата — стали появляться Мудрецы. Они входили по одному, вежливо давая возможность разглядеть себя — приклеенные белые бороды до ушей, холщовые одеяния до пят — кто неспешно шаркал, а кто и бодро приплясывал под «сороковку», кружился удало, распушив бороду и взмахивая посохом — и некоторые несли табуретку или стул, а некто даже ехал в инвалидном кресле на колесиках, весело подпрыгивая — и устраивались поудобнее вокруг недвижного И.
Вот они, думал он, Седалищные Верхи! Вот они, пантократоры-взыскуйники, первопроходцы-восходители, френкелико-коганоподобные — я постиг Семь Свободных! Вот они — боги тревоги на черных путях, построители литер, ворошители пространств, благоуветливые старчи — Семеро Кочерег, Шимшон Шимшонычи, что недалече от печи! Вот оно, осеннее шествие старейшин, начальников пархов, попечителей Республики — сено косим, Семеро Совершенных! Вот они, скорбно, но надменно улыбающиеся, поклонники правды и веры — Семь Таинств Откровения! Вот они, пархиархи, владыки владык, старые черепки, вечно еле живые, малость яростные видом — Сонм Семи Старейшин! Вот они (да продлятся их дни), любоюдомудры (Семиименный Мудрец), сверхблагие (Седьмая Ступень, где щастье полощет глаз), ловкие великие (Семеро! — се мера не факториала, а восхищенья), выкормыши Лазаря (да будет благословенна его память), выкидыши Колымосквы (а я, каюсь, в них не совсем верил) — да ладно, гля, улицезрел, наконец, не в бане ведь, успокойся.
А говорили, глазами не увидишь их, Чистилищных, на уступах — предсердием надо… А тут дух обрел тело, и даже не одно, и доступ открыт к Конструкту. Рутинизация харизмы. Та бесконечность, то обетованье… И стоило пройти вред, стражу, стол, шоб мудрость пусть не обрести, но рядом постоять… Я почему-то решал заушно, что они все шарообразные, огромноголовые, одноглазые, однояйцевые в результате невиданного цивилизационного витка, этакий циклопий цикл, окривели — ведь за многие знания надо заином платить — обуздание бездн в развитии, и постепенно вот он, Натан, носитель Копья Закона, голова ученого, лицо рабочего, одежда стража. Усики-антенны!.. А они, Мудряги, ничего оказались, привычные — чем-то (чертами носа, осанкой глаз?) даже напоминавшие дедушку Арошку. Семь штук их — семь степеней Посвящения. В первом приближении прямо Авраам и шесть праведных мужей — Ицхак, Иаков, Йосеф, Моше, Аарон, Давид. Во-вторых, семеро их, как еноховых архангелов, тягомотных, заикающихся — Сариил-соблазнитель, Гавриил-смотритель, Иерахмиил-надзиратель, Уриил-властитель, Рафаил, Реуил, Михаил. Или, на третье — Бондарь, Шорник, Портной, Скрипач, Молочник, Возничий… Плюс выборный вербный Ребе, геттман, многоумный коллегиальный главарь — визирь-кастелян, жупан Берега и Шемеша…
Да-а, вот они — Мудрецы. Начальное впечатление: вот они, Мудрецы. Восходящие Солнца. Приволоклись, местночтимые. Обсели, гля. Стулья абсурда, табуретки верую. Живу славно, ибо вижу слабо. Глазеют, смотри — властно и благостно. Мудрецы-молодцы, приказчики Лазаревы — Семеро-по-лавкам! Румяные, но немного в жилках лица весельчаков и чревоугодников. «Гречка» на лапках. Древние. Плодовиты и зелены они в насыщенности лет! У кого-то волосы светлым пушком роились поверх розовой лысины, у кого-то редел смоляной зачес, у растакого курчавый ежик, у другого пегий бобрик, рыжий венчик, седой мох, у кого-то волос своих нет-с. Дядюшки на пружинах, големыки. Еще ходили в Комнату учиться, а после — на посиделки. В соломенных капелюхах, при пейсах, часах и калошах, с зонтиками, сложенными, как свиток Книги. За мудрость Лазарь лба прибавил — плешивцы! У некоторых татуировки на запястьях и на пальцах, у одного на лбу колоритно выколото «РАБ РАМБАМА». Имена их, небось, дивись: Аба Кан, Мага Дан, Изя Лятор… Очевидцы магары и чечевицы. Ворчуны, торопыжки. Скромны излишне — хитоны отроду нестираны, стоптанные сандалии на грязную босу ногу… У коего головушка покрыта каким-то белым рушником с кистями, и борода выставлено мудро… Впрочем, у прочих тоже длиннющие белые бороды пушатся — «добро бело», вспомнил И. реченья лесного старичка Ахавыча. Глаза сих бледных фигурок застыли в ледяном бездушии — заел анализ? Никаких захудалых эмоций. Зрачки есть, а взгляда нет. (Отек тика, просипел бы Главврач в казарменной больничке, вколоть два кубика пирамидона и выпереть под койку в коридор.) Потом ожили ресницами, зашевелились. Заворочались белками, уставились.
И. стоял в стеклянном кубе, помещенном в хрустальную пирамиду (куб редкостного холонского стекла, цены немалой, да и пирамида из горного егического хрусталя, гля, дорогое удовольствие) — эстетически организованная огранка его нового облика поблескивала лучисто, с высверком — а Семь Светочей торчали насупротив, с прищуром морща лбищи. Ум, берущий на себя невыносимый для многих труд синтезировать мышление. Делать вид, что соображаешь. Симпозиум разумных. С грецкого «симпозиум» буквально — попойка, пирушка. Таис вечерис! Возможно, угостят с дорожки. Что выбрать — бимбер иль бузу, ягнятину чи чавычу? Красну рыбу к белому, яко кровь к хитону… О, Чаши Истины! Горняя горница! Пещера Учителей! Мысли бегают, витают с писком… Где-то, забыл где, есть зал Неслышных Шагов, а здесь, вали сюда — зал Неотступных Дробных Шажков. Ах, махровый запах чесноку сквозь все препоны! Ох, а вон старый знакомый!..
