эти сто двадцать целковых хорошее подспорье?
— Да какое там. И одному-то впритык хватает. О жене и думать боюсь.
— Вот видишь, сам понимаешь.
— А вспомни, к Ивановне сын приезжал. Обычный работяга, токарем третьего разряду на каком-то заводе, восемь часов отбыл и свободен, никто тебя и пальцем не тронет. Однако же, сыт и пьян, как сыр в масле катается, уже и на машину скопил. Все же в городе жить легче, чтобы там не говорили. Деревня, это хорошо приехать, отдохнуть, матери-отцу с урожаем помочь, и обратно с мешком картошки отправиться. А самому, от зари до зари, это не жизнь. Это мне повезло в егерях да охотниках числился, а сейчас, сам видишь и это прикрыли. Хоть и говорят, что все для народа, но почему-то этим народом только власть и называется, и всеми благами пользуется, а все остальные так, стадо приблудное. Кто же знал, что все так обернется-то. А ведь, какие речи красивые толкали, заслушаешься…
…Дед, тихо отошел во сне в ночь на двадцатое апреля 1973 года. Умер с мечтательной улыбкой на лице. Видимо снилось ему, что-то хорошее, потому и решил там остаться. Похоронил я его на местном деревенском кладбище, все как положено. Коммунистом он никогда не был, а крестильный крестик всегда носил, как, впрочем, и я с некоторых пор, хотя церковь не особенно жаловал, да и молитв от него я тоже не слышал. Но раз уж был крещен, решил сделать все по христианским обычаям, поэтому доехал я до Муромцево, и не постеснялся пригласил батюшку, чтобы тот отпел деда, как оно следует канону. Все так и произошло. И сам стоял слушал, и крестился в нужных местах, и народ все это видел и кивал одобрительно.
Но видать, все же злоба и зависть людская не повывелась. Потому как, почти через неделю, перед самыми майскими праздниками, меня вызвали на ковер, для обсуждения моего морального разложения и мракобесия, выразившегося в потворстве языческих обрядов, противоречащих линии партии и народа. Тут еще видимо сыграло то, что по христианскому обычаю, усопшего хоронят на третий день. И этот день выпал на двадцать второе апреля, то есть день рождения Владимира Ильича Ленина. Вот именно на этом, и строили свое обвинение в мой адрес. Тут мол радоваться надо, отмечать великий праздник, день рождения вождя мирового пролетариата, а я в религию ударился, и вдобавок ко всему именно в этот день. И какой я после этого комсомолец⁈
Послушал я этих придурков, а как иначе назвать их, развернулся и пошел на выход. Что-то взыграло во мне такое, что я просто едва сдержал себя, вовремя вспомнив о том, что произошло в моей прошлой жизни, когда я кинулся с кулаками, на такого же начальника, из-за того, что он не отдал мне вовремя телеграмму. Видите ли, план важнее, чем умерший родственник. Здесь было, что-то похожее, и я едва готов был очень на многое. Что теперь, если в этот день родился вождь мирового пролетариата, так и хоронить никого нельзя?
Что там кричали мне в спину, даже не прислушивался, хотел было броситть прямо там свой комсомольский билет на стол, но что-то отвлекло меня, и потому он со мной остался, но зол был так, что меня всего трясло. Это сейчас они все рьяные коммунисты и комсомольцы, а пройдет каких-то двадцать лет, первыми сожгут свои партийные билеты, напялят тяжеленые золотые кресты на шеи, так что головы не поднять и заделаются истинными христианами. Автомобили будут освещать, чтобы не ломались и святые их охраняли. Тьфу, противно даже думать! И первыми будут требовать, чтобы того самого Ленина, который вождь, из мавзолея убрали, потому как он весь вид белокаменной портит своим иссохшим телом. Правильно дед говорил, это не власть — это хапуги, карьеристы, дорвавшиеся до нее. Может и стояла когда-то власть у руля, да вот только вся вышла, а то, что осталось, порой и людьми то не поворачивается язык, назвать.
Уже на следующий день, написал заявление на увольнение в совхозе. И как оказалось, сделал это очень вовремя. Начало весны не сезон, работы практически нет, к тому же сказал, что собираюсь уехать отсюда, сказал что далеко, на край света, поэтому уволили меня без отработки, и в тот же день выдали на руки расчет и трудовую книжку, заодно сделали и выписку с места жительства, когда сказал, что буду продавать дом. Директор совхоза, сразу же ухватился за это. У него как раз сын женился недавно, и он подыскивал ему отдельное жилье. Наш дом его вполне устроил, причем не только дом, но и находящаяся в нем мебель. Одним словом, за все про все, включая лодку с мотором, сговорились почти за десять тысяч. Может и продешевил, однако дома в деревне не настолько дороги как в городе, да и по большей части он заплатил скорее за мебель, посуду, книги и хрусталь, что в доме имелись, все равно все это пришлось бы распродавать, куда я все это потащу. Одежду, кое-какие инструменты, ковер, что висел у меня над кроватью, и дедовское ружье с некоторым охотничьим припасом, отдал семье Василия Степановича. Просто отдал, бесплатно. Сказал, что дед так велел, а то никак не хотели брать. Гордые все. Зато потом, благодарил и пообещал присматривать за могилкой деда, типа в благодарность. Будет присматривать — нет, не знаю. Но как говорил сам дед: «Я ж на родной земле буду лежать. Уж она-то меня в обиду не даст!». Мотоцикл забрали влет за тысячу двести рублей. Цена нового была на пятьдесят рублей дороже, но поди достань этот новый. Только по большому знакомству. Поэтому даже не торговались. Да и мотоцикл, считай, что новый. Четыре года всего. Жалко было не сказать, как, но и ехать на нем за тридевять земель, это не серьезно. Ладно на машине, еще куда ни шло, а на мотоцикле, это глупость несусветная. Свой карабин с припасом троюродному дадьке вручил. С собой не утащишь, на перевозку нарезного оружия нужно разрешение иметь, да и я сам пока не знаю, где голову приклоню. А дядька профессиональный охотник, ему как раз к месту карабин пришелся. Очень благодарил, винтовка ведь практически новая, даром что год выпуска древний.
В общем распродал и раздарил все что мог, и остался гол, как сокол, если конечно не считать оставшихся у меня собственных вещей и денег на счету, которых в общей сложности скопилось больше мдвадцати пяти тысяч рублей.
