– Но тридцать секунд без записи действительно были, – возразила я. – И останки не нашли. Мы не можем знать наверняка, что это – не тело Маркуса. Что это не он сам, изуродованный экспериментами Рантор. Как мы можем отречься от него, зная, что такая вероятность существует? Мы должны попытаться ему помочь. В память о том, кем он был. Даже если это не так… Маркус Фрост был лучшим из людей, кого я знала. Он был внимательным, заботливым, добрым и честным. Если мир украсит вторая я, то представьте, насколько он станет прекраснее, если в нем снова будет он. Если мы сможем подавить в нем агрессию и хладнокровие хамелеона, то мир определенно выиграет.
В переговорной повисла гнетущая тишина. Маль и Фрай, знавшие Маркуса хуже, чем мы трое, молча переводили взгляды с Антуана на Берта, с Берта на меня и обратно на Антуана. Директор тоже хранил молчание, насупившись. Берт нервно постукивал пальцами по столу. Я непроизвольно задержала дыхание.
– Что ж, лучше бы твоей теории оказаться правдой, – в конце концов мрачно ответил Антуан. – Потому что если он сделан из хамелеона, то у нас нет прототипа, чья кровь или костный мозг сможет подавить природу ящерицы. Я согласен с тем, что мы не можем его просто ликвидировать. И не можем передать правопорядку. Но и отпустить, не убедившись, что он не опасен, я не могу. Надо продолжать исследования.
Я облегченно выдохнула, откинувшись на спинку стула. Маркус едва ли будет в восторге, но теперь у него хотя бы появился шанс. И что-то внутри меня считало это правильным.
Или как минимум меньшим из зол.
Глава 12
В тот день я опять вернулась домой поздно. Сил на то, чтобы поорать и напиться не осталось. Я смогла только немного пореветь в подушку, но потом пришлось все-таки встать и пойти готовить ужин. Несмотря на все волнения последних двух дней, есть хотелось нестерпимо. Спать тоже, поэтому перед сном пореветь еще немного не удалось: я уснула, едва моя голова коснулась подушки.
Утром шел дождь, и я не могла понять, от чего болит голова: от перемены погоды, от непрошедшей усталости или от так и не выплеснувшихся толком эмоций. С этого дождя и головной боли и началась неделя кошмара.
Мне приходилось встречаться с Линой каждый день. Сразу стало понятно, что после общения со мной она успокаивается и у нее лучше получается контролировать себя. В противном случае она начинала кидаться на охрану и громить палату. Объясняла потом, что не может удержаться.
– Как помутнение находит, – виновато бормотала она. – В лучшем случае я как бы наблюдаю со стороны. В худшем – вообще отключаюсь и даже не помню ничего.
Тесты на логическое мышление, которые мы с ней проходили параллельно, тоже подтверждали, что ее интеллект сдает позиции. Но память пока оставалась нетронутой: Лина продолжала поражать меня воспоминаниями, которые у меня самой или совсем стерлись, или очень сильно потускнели.
Мы исследовали и документировали все заново, потому что записи Рантор как сквозь землю провалились. Никто не мог найти никаких следов. У меня лично создалось впечатление, что документы просто-напросто изъяли. И сделало это наше же руководство. По собственной инициативе или по инициативе властей. Мы ведь лишь подозревали, что у Рантор в Корпусе остался сообщник. Но что если у нее был не сообщник, а могущественный покровитель? Что если Рантор начинала свои исследования не как подпольный проект для «левого» заработка, а по прямому приказу? Корпус проводил много спорных исследований и экспериментов как в области науки, так и в области магии. И, конечно, на их пересечении.
Стоило один раз озвучить свою догадку, Берт так выразительно посмотрел на меня, что я решила больше не произносить ничего подобного вслух. И даже не думать об этом, хотя второе у меня не получалось. Но я очень старалась сосредоточиться на работе, которая требовала много душевных сил и времени.
Общаться с Линой было непросто. Нет, меня не пугало то, кто она. И я не испытывала ни ненависти, ни ревности. Умом понимала, что в сложившейся ситуации она виновата в последнюю очередь, что она жертва обстоятельств и ее можно только пожалеть.
Это преследует меня всю жизнь: чаще всего я достаточно быстро осмысливаю ситуацию и подавляю эмоциональную реакцию. Легко смотрю на все с разных точек зрения, ставлю себя на место других. Препарирую факты, разбираю детали и собираю их в общее заново. Это делает меня хорошим аналитиком, но, боже, как же это мешает жить!
Я хотела бы просто возненавидеть Лину. Убедить себя, что ее существование противоестественно, что она угроза, монстр. И потом поступить так, как принято поступать с потенциальными угрозами: избавиться. Но я не могла. Против этого восставали и логика, и этика. И даже мои чувства. Любовь к Маркусу, которую я так и не смогла похоронить, требовала спасти жизнь его копии, найти в химере то, что осталось от человека, и сохранить это.
Мозг против воли искал наиболее правильный вариант развития событий и заставлял стремиться к нему. Пусть даже он делал меня абсолютно несчастной, предполагая, что Лина и Маркус должны быть максимально «очеловечены», обрести свободу и остаться вместе, растить общего ребенка. А я – смотреть на них со стороны до конца дней, зная, что вот так могло сложиться у меня с настоящим Маркусом. Если бы он остался жив. Говорят, что знать наверняка, как все случилось бы, – это самое страшное проклятие. Пожалуй, я согласна.
Маркус, в отличие от Лины, сотрудничать не пытался и облегчить нам задачу не стремился. После того, как его поместили в такую же палату временного содержания, как и Лину, он практически перестал с нами общаться. Безропотно позволял брать любые анализы, но все, что требовало активного участия с его стороны, заканчивалось, не начавшись. Маркус больше не включался в интервью, мог разве что огрызнуться. С ним пытались беседовать и Берт, и Антуан, но их попытки провалились точно так же, как и мои. Пока мы не знали, как пробить эту стену. Но у него хотя бы не случалось приступов неконтролируемой агрессии, он вел себя абсолютно спокойно. Даже слишком спокойно, что настораживало.
Через неделю исследований, под конец рабочего дня, Антуан пригласил меня к себе в кабинет. Я удивилась тому, что он решил поговорить со мной лично. Обычно мы общались или на общих совещаниях, или в присутствии Берта.
Основное освещение в кабинете не работало, темноту разгонял лишь свет настольной лампы и приглушенной подсветки на стенах. Сам Антуан выглядел уставшим и как будто заметно состарившимся. Обычно, несмотря на возраст, он умудрялся держать спину прямо, а сегодня заметно сутулился.
В его кабинете помимо рабочего стола имелся небольшой круглый стол для совещаний, за которым могло спокойно уместиться шесть-семь человек. За ним директор меня и ждал, хотя вполне мог усадить в кресло посетителя. Видимо, сегодня он не хотел от меня отгораживаться, поэтому указал на соседний стул. Перед ним стояли два невысоких стакана с широким дном и початая бутылка виски. Судя по тому, что Антуан даже не спросил меня, хочу ли я выпить, разговор предполагался не из легких.
– Маль вынесла окончательное заключение, – сообщил директор, когда я взяла стакан и аккуратно понюхала содержимое. – Считает, что трансплантация костного мозга – лучший шанс для Лины. Фрай составил стабилизирующее заклятие, оно тоже сыграет свою роль. Но чтобы обойтись без ритуала, который нашел Маркус, ты должна стать для Лины донором.
Он замолчал, поднес к губам стакан и сделал большой глоток. Продолжать Антуан не торопился, покатал напиток во рту, прежде чем проглотить, но и тогда не заговорил снова, хотя я и ждала. Ждала, потому что ничего страшного пока не услышала, а он даже не смотрел на меня, как будто испытывал неловкость.
– Беременность придется прервать, – наконец добавил директор.
В груди что-то екнуло. И мне это не понравилось. Я не собиралась пить, но после его слов тоже сделала торопливый глоток, чуть не задохнувшись от резкого вкуса.
