объяснить механизм торговли по почте.
— А то, о чем вы ведете речь, мистер Монро, — это отказ от всего. Вы представляете себе этакого благородного дикаря, простого и самодостаточного. Но когда ему надо срубить дерево — кто продал ему топор? А когда он собрался застрелить оленя — кто сделал ружье? Нет, мистер Монро, я знаю, о чем говорю — я изучал экономику…
«И это он говорит Монро-Альфе», — с трудом сдерживая улыбку, подумал Гамильтон.
— Никогда не было, да и быть не могло, — продолжал тем временем Смит, — того благородного и благообразного типа, которого вы тут описывали. Это был бы невежественный дикарь, грязный и завшивленный. Только для того, чтобы попросту выжить, ему пришлось бы вкалывать по шестнадцать часов в день. Спал бы он в убогой хижине на земляном полу. Интеллект его разве что на пару шагов опережал бы животное…
Когда дискуссия была прервана новым звонком аннунциатора, возвестившим появление еще одного гостя, Гамильтон почувствовал облегчение. Как раз вовремя — у Клиффа даже губы побледнели. Он был не в состоянии принять того, что говорил Смит. И, черт возьми, этого следовало ожидать. Феликс не уставал удивляться, как может столь одаренный математик, каким, без сомнения, являлся Монро-Альфа, одновременно быть таким остолопом в человеческих делах.
Экран показал Мак-Фи Норберта. Гамильтон был бы рад не принять его, но это было бы неразумно. Этот подонок обладал отвратительной привычкой навещать своих подчиненных, и, хотя Гамильтона такое поведение возмущало, поделать он с этим ничего не мог — пока.
Мак-Фи повел себя достаточно пристойно — для Мак-Фи. Было видно, что Монро-Альфа, чье имя и положение были ему прекрасно известны, произвел на брата Норберта впечатление, хотя он и старался не выказывать этого. К Смиту же он отнесся высокомерно и покровительственно.
— Итак, вы человек из прошлого? Ну-ну — это забавно. Однако вы не слишком хорошо рассчитали.
— Что вы хотите этим сказать?
— А, это был бы уже целый рассказ. Но лет через десять времена, возможно, изменятся к лучшему — не правда ли, Гамильтон? — он рассмеялся.
— Может быть, — коротко ответил Гамильтон, пытаясь отвлечь внимание Мак-Фи от Смита. — Вам лучше обсудить это с Монро-Альфой. Он полагает, что мы можем улучшить жизнь.
Гамильтон тут же пожалел о своих словах, потому что Мак-Фи со внезапно вспыхнувшим интересом повернулся к Монро-Альфе.
— Интересуетесь социальными проблемами, сэр?
— Да, некоторым образом.
— Я тоже. Может, встретимся и поговорим?
— С удовольствием. Но теперь, Феликс, я должен вас покинуть.
— И я тоже, — быстро сказал Мак-Фи. — Может быть, я вас подвезу?
— Не беспокойтесь.
— Вы хотели меня видеть? — поспешил вмешаться Гамильтон.
— Ничего существенного. Надеюсь увидеть вас вечером, в клубе.
Гамильтон понял смысл, вложенный в эту фразу: это был прямой приказ явиться в удобное для Мак-Фи время. Норберт вновь повернулся к Монро-Альфе.
— Мне это ничего не стоит. Нам по пути.
Гамильтон наблюдал за их совместным уходом со смутным беспокойством.
Глава 7
«Сожгите его на месте!»
Заглянув в приемную воспитательного центра, Лонгкот Филлис кивнула Гамильтону:
— Хелло, Филти!
— Привет, Фил.
— Подождите минутку — я только переоденусь. Она была облачена в глухой комбинезон со шлемом; респиратор свободно болтался на груди.
— О'кей.
Вскоре она вернулась — в более общепринятом и чисто женском одеянии, причем без оружия. Гамильтон посмотрел на нее с одобрением.
— Так-то лучше. Что это был за маскарад?
— Маскарад? А, вы имеете в виду асептическую форму? У меня теперь новая работа — с дикорожденными. С ними надо обращаться ужасно осторожно. Бедные малыши!
— Бедные?
— Вы знаете почему. Они подвержены инфекциям. Мы не можем позволить им кувыркаться в грязи вместе с остальными. Маленькая царапина — и может случиться все, что угодно. Приходится даже стерилизовать их пищу.
— К чему столько хлопот? Почему бы не дать слабым вымереть?
Филлис казалась раздосадованной.
— Я могла бы ответить формально — что не прошедшие генетического отбора дети являются бесценным справочным материалом для науки. Но я скажу иначе: все они — человеческие существа. Они так же дороги своим родителям, как вы были дороги своим, Филти.
— Простите. Я не знал своих родителей.
Филлис посмотрела на Гамильтона с внезапным раскаянием.
— О, Феликс, я забыла!
— Неважно. И вообще, — продолжал он, — я никогда не мог понять, почему вы хотите похоронить себя в этом обезьяннике. Это ж — смертельное дело!
— Ну-ну! Дети забавны. И доставляют не слишком много хлопот. Корми их — временами, помогай — когда нужно, а главное, люби — все время, не переставая. Вот и все.
— Лично я всегда был сторонником теории дырки с затычкой.
— Чего-чего?
— Вы берете младенца и кладете в бочку. Через дырку вы его кормите, а когда ему стукнет семнадцать — вставляете в нее затычку.
— Знаете, Феликс, — улыбнулась девушка, — для славного малого у вас слишком гадкое чувство юмора. А если серьезно, то ваш метод упускает самую существенную часть детского воспитания — ласку, которую он получает от своих нянек.
— Что-то я не могу припомнить ничего подобного. Я всегда полагал, что в основе воспитания детей лежит забота об их физических нуждах, во всем же остальном их следует предоставить самим себе.
— Вы здорово отстали. Такое мнение бытовало, но было глупым — антибиологичным.
Филлис пришло в голову, что ошибочные взгляды у Гамильтона могли возникнуть из-за того, что он испытал на себе применение этой вышедшей из моды и совершенно безосновательной теории. Обычно от нее уберегал детей естественный материнский инстинкт, однако случай Гамильтона был особенным. Филлис с болью ощущала в нем самое трагическое явление — ребенка, так и не покинувшего воспитательный центр. Когда среди ее собственных питомцев встречались подобные исключения, она окружала их особой, может быть, даже чрезмерной любовью. Однако Гамильтону она об этом ничего не сказала.
— Как вы думаете, — продолжала она вслух, — почему животные вылизывают своих малышей?
— Наверное, чтобы почистить их.
— Ерунда! Вы не можете требовать от животного, чтобы оно оценивало степень чистоты. Это просто ласка, инстинктивное выражение любви. Так называемые инстинкты весьма поучительны, Филти. Они указывают на ценности, способствующие выживанию.
Гамильтон лишь пожал плечами.
— Мы пришли.
Они вошли в ресторан — платный, разумеется — и направились в зарезервированный для них отдельный кабинет. К трапезе оба приступили молча. Свойственный Гамильтону сардонический юмор на этот раз был подточен копошившимися в глубине сознания мыслями. Он по легкомыслию ввязался в эту историю с «Клубом выживших», а теперь она стала приобретать оттенок, немало его тревоживший. Феликсу не терпелось, чтобы Мордан — или, вернее, правительство — поскорее
