— Преобразовать живое существо мне не по силам… И вообще вряд ли кому-то по силам. Разве что из живого в мертвое. Но если вдруг я в ответ на твое по зубам применю магию, пусть Милит меня остановит… любым путем. Или шут. Можно по голове стукнуть как следует, можно щитом в угол задвинуть. У меня может сработать привычка бить в ответ… а бью я в основном не кулаками.
— А я и кулаками могу.
Милит и сам полюбовался на свой кулак, и им позволит полюбоваться… Кстати, не столь уж он был огромен, потому что руки в Милита не были особенно велики. Так, по росту и по сложению. Сложен-то он все равно был как эльф.
* * *
Это были чудесные две недели. Сказочные. В стиле счастливого фэнтези, которое так скучно было читать и в котором так приятно жить. Без приключений (разве что выпутывание Гару из густого кустарника, но туда Лену и близко не подпустили, магией справились, пока он орал и визжал на все собачьи голоса и оставлял клочья шерсти на ветках), без всяких Коринов и Кристианов, без необходимости принимать решения любой степени обдуманности. Маркус размахивал мечом, сначала кривясь, потом все легче и легче, тренировался с Милитом, и тот был крайне осторожен, и с Гарвином, и тот осторожен не был, да только с ним Мастер клинка и после сложного перелома плеча справлялся. Шут мечом не махал, зато занимался гимнастикой: подтягивался, отжимался, гнулся, и последнее давалось ему сложнее всего, потому он на это последнее и напирал, хотя и слушался строгих указаний Гарвина. Лена с удовольствием готовила им еду и с тем же удовольствием слушала их ехидные замечание по поводу ее произведений. Юмористы. Она не была великой кулинаркой, однако научилась уже кое-чему. Даже пряники испекла — ничего, сначала сожрали, потом критиковать начали. А песочное печенье на меду даже и не критиковали, наоборот, вились вокруг на манер Гару и просили еще. И Лена вспоминала все рецепты, которые, как ей казалось, давным-давно должны были исчезнуть из закромов памяти. Особенно ей удалась коврижка на смородиновом варенье, и пришлось печь эту коврижку чуть не каждый день — зараз уничтожали.
Мужчины обеспечивали ее свежайшим мясом (уже разделанным), рыбой (чищеной и потрошеной) и дичью (ощипанной), дровами, водой. Она их — завтраком, обедом, ужином и всякими промежуточными перекусонами, и чистыми рубашками, правда, после небольшого скандала («Только Светлая мне еще одежду стирать будет! Ты еще трусы и носки мне постирай!» — «И постираю!»). Хлопот хватало, но до чего приятными были эти хлопоты! Как ей нравилось заботиться о них!
Шут делал «мостик» у дерева: упирался руками в ствол и медленно «шел» по нему вниз, а потом и по траве, выгибаясь в кольцо, так же неторопливо выпрямлялся и повторял упражнение снова и снова. Усаживался на «шпагат» и тянулся к пальцам ног. Видно было, что он преодолевает боль, но видно было, что боли становится все меньше и меньше. У него была балетная гибкость. Или акробатическая. Учили его, понимаешь, королевских гостей развлекать…
Что удивительно, штаны для мужчин здесь кроились так, что сидели вроде бы довольно плотно, хоть и не в обтяжку, и при этом позволяли все эти телодвижения. Лена, отродясь не страдавшая даже намеком на гибкость, просто любовалась им. Впрочем, ей от физических упражнений увильнуть тоже не удалось: бегать по утрам не заставляли, однако то метательные ножи вкладывали в руки, то лук, то, садисты этакие, заставляли отрабатывать удары кинжалом. Тем самым, стеклянным, не нуждающимся в заточке и острым как бритва. «Как только ты сможешь хотя бы задеть любого из нас… ну даже Гарвина, будем считать тебя великой мастерицей», — ехидничал Маркус, потому что ей и правда никогда не удавалось задеть даже не самого великого воина Гарвина. И острота лезвия тут была ни при чем, она и обычной деревяшкой не могла, хотя с деревяшкой проявляла куда большую активность. Не кино, чай.
И что замечательно, хорошо было не только ей. Им всем. Конечно, и в пути было не хуже, но даже ее железным мужчинам хотелось иногда обыкновенного комфорта: теплой постели, крыши над головой, возможности посидеть не на пеньке, а в мягком кресле… Правда, в домике кресло было только одно, его откопал на чердаке Милит и притащил вниз — для Лены, естественно, опробовал — показалось жестковато, так они коллективно соорудили ей такое сиденье из травы, и малейшее движение вызывало явный шорох и столь же явный приятный запах. А мужчины сидели на кроватях — ничуточки не хуже кресла. Если же Лена решительно устраивалась рядом с шутом, Маркус радостно оккупировал кресло. А шут опять начал садиться на пол у ее ног, и было это естественно и правильно. Как надо. Потому что можно перебирать его заметно отросшие волосы… и подстричь его надо, и Маркуса тоже — тот облохматился совершенно, волосы уже в глаза лезут, а он этого не любит.
Они попивали шиану, или чай, или вино (то ли притащили с собой много, то ли маги втихушку бегали в Тауларм пополнять запас), ели печенье, разговаривали или молчали, иногда безудержно хохотали ни над чем, и Лена снова произвела неизгладимое впечатление своим юмором: показала им палец (не средний!), причем согнутый, прокомментировав: «Вам пальчик покажи — обхохочетесь» — и они обхохотались. Им просто дурно было. Каким-то образом у нее опять получилась исключительно замечательная по здешним параметрам шутка, которой в ее мире никто бы и не улыбнулся. Ну разве что после стакана водки, когда смешно уже все, включая этот самый опустевший стакан.
Они провели вместе столько лет, причем очень вместе, расставаясь на удивительно короткий срок — ну разве что на ночь, и не надоели друг другу, находили новые темы для разговора. Или старые. Ведь их было пятеро — и нередко было пять разных мнений, к согласию в вопросах, так сказать, общефилософских они приходили редко. Зато не было запретных тем. Вообще. Мужчины не стеснялись обсуждать при ней свои отношения с противоположным полом, в том числе детали, о которых Лена даже с Арианой говорила, отчаянно краснея. Маркус легко обсуждал с Милитом свои отношения с его матерью, Гарвина вообще никогда ничего не смущало… впрочем, не смущало и остальных, но они щадили Лену, а Гарвин — нет. Считал, что ей пора узнавать жизнь в полном объеме. Отношения Лены и шута тоже не было табу — для Гарвина точно, но что удивительно, и Милит без всякой тоски в голосе об этом говорил. Маги сходились на том, что поток магии слишком мощный, потому ни шут, ни Лена ничего не помнят, а Милит в доказательство спрашивал: «Ну а со мной-то ты все помнила? А он с другими женщинами? И перестань ты краснеть, сколько можно? Что тут вообще особенного? А, Маркус?» Маркус красноречиво пожимал плечами и хихикал, потому что тоже ничего особенного не видел. Шут — тоже. Но шут понимал ее лучше других… впрочем, остальные тоже понимали, только в этической системе эльфов понятия «тактичность» не было вообще. Когда Лену однажды прорвало и она выдала страстный монолог на тему «табу», все страшно заинтересовались: а как это? почему это? и как можно вообще запрещать о чем-то говорить? и как можно регулировать личные отношения? Мужчина и мужчина? Ну и что? Если обоим нравится, почему нет? Нет, нас не тянуло («Меня тянуло в юности, — признался Милит, — было такое, да вот взаимностью мне не ответили, я и переключился на более доступные цели. А что тут такого особенного?»), но если кому-то, вот хоть Милиту, хочется попробовать мужскую задницу (а чего покраснела то?), так и пусть пробует. Лена попробовала продлить логический ряд: мол, и с детьми можно? и с животными?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
