Он нахмурился. По цветку поползли краски. Цветок увял, и радуга исчезла.
– Ненастоящий, – прокомментировал он. – Стеклянный цветок мертв.
Я подняла розу, показала сломанный стебель.
– Этот цветок умирает. – В моих руках он снова стал стеклянным. – Стеклянный цветок живет вечно.
Киборг снова превратил стекло в живое растение. Надо отдать ему должное, он упрям.
– Даже умирая, он живет.
– Посмотри, сколько в нем изъянов, – предложила я. – Вот здесь лист обглодал вредитель. Здесь лепесток сформировался неправильно. Вот эти темные пятна – грибковая гниль, а здесь стебель надломлен ветром. Смотри. – Я оторвала самый большой и красивый лепесток и пустила его по ветру. – Красота не защищает. Жизнь крайне уязвима. И в конце концов заканчивается смертью.
Цветок в моей руке почернел, съежился и начал гнить. В один миг в нем расплодились черви, из стебля потекла зловонная темная жижа, а потом цветок превратился в пыль. Я сдула пылинки и выдернула у киборга из-за уха новый цветок. Стеклянный.
– Стекло твердое, – возразил он. – И холодное.
– Тепло – продукт распада, – напомнила я. – Сводный брат энтропии.
Может, он и ответил бы, но мы были уже не одни. Из-за зубчатой стены, подтянувшись на немощных бледно-серых руках, вылез призрак. На чистом камне остались кровавые пятна. Призрак безмолвно уставился на нас, полупрозрачное видение в белом. Клерономас отвел взгляд.
– Кто он? – спросила я.
Киборг не отвечал.
– Ты хоть имя-то его помнишь? – спросила я, но ответом мне было молчание, и я расхохоталась. – Киборг, ты осудил меня, отверг мою мораль, нашел мои поступки подозрительными, но кем бы я ни была, по сравнению с тобой я ангел. Я краду чужие тела. Ты украл чужой разум. Ведь так?
– Я не хотел.
– Иоахим Клерономас, как все и говорили, умер на Авалоне семьсот лет назад. Может, он и заменил некоторые части тела на стальные и пластмассовые, но у него оставалась и живая плоть, а значит, наступило время, когда клетки погибли. Тонкая прямая на экране и пустая металлическая оболочка. Конец легенды. Что с ним тогда сделали? Вытащили мозги и похоронили под громадным памятником? Несомненно. – Кофе был крепкий и сладкий, он здесь никогда не стынет, потому что я не позволяю. – Но машину не похоронили, верно? Разве можно зарыть такой дорогой и сложный кибернетический механизм, библиотечный компьютер, полный всевозможных сведений, кристаллическую матрицу застывших воспоминаний? Он был слишком ценным, чтобы его просто выбросить. И достойные ученые Авалона подключили его к главной системе Академии, правда? Сколько столетий прошло, прежде чем один из них решил снова использовать тело киборга и отсрочить собственную смерть?
– Меньше одного, – ответил киборг. – Меньше пятидесяти земных лет.
– Ему следовало тебя стереть, – сказала я. – Но зачем? В конечном итоге ведь это его мозг должен был управлять машиной. Зачем лишать себя доступа к удивительным знаниям, ради чего уничтожать воспоминания? Зачем, если можно самому ими наслаждаться? Насколько приятнее обладать двойной мудростью, приобретенной другим, вспоминать места, где никогда не был, и людей, с которыми никогда не встречался? – Пожав плечами, я посмотрела на призрака. – Несчастный глупец! Если бы ты сыграл в Игру ума раньше, ты понял бы это уже тогда.
Что такое разум, как не воспоминания? Что такое мы сами, наконец? Только то, чем сами себя считаем.
Доверь свои воспоминания алмазу или куску протухшего мяса – таков выбор. Со временем плоть совсем отомрет и уступит место металлу. Лишь алмазные воспоминания выживают и могут жить вечно. От плоти ничего не остается, и отзвуки утраченных воспоминаний оставят легкие царапины на кристалле.
– Он забыл, кем был, – сказал киборг. – Или, вернее, забыл я. Я начал думать… он начал думать, что был мною. – Он посмотрел на меня, и мы встретились взглядом. Его глаза из красного хрусталя, и за ними я увидела свет. Его кожа заблестела, на глазах становясь серебряной. На этот раз он справился сам. – Ты тоже не без слабостей. – Он указал пальцем на мою руку, в которой я держала чашку.
Рука почернела, покрылась трупными пятнами. Запах разложения ударил мне в ноздри. Мясо отслаивалось, обнажая белую кость. Смерть неотвратимо ползла вверх по моей руке. Наверное, я должна была испытать ужас. Но почувствовала только отвращение.
– Нет, – сказала я. Рука снова стала целой и здоровой. – Нет, – повторила я, и теперь уже сама превратилась в металл, ярко-серебристый и неумирающий. Глаза мои стали опалами, платиновые волосы переплелись со стеклянными цветами. Я увидела свое отражение в полированном гагате его груди. Я была прекрасна. Может быть, и он увидел свое отражение в моем хроме, потому что отвернулся.
Он казался таким сильным, но на Кроандхенни, в моем обсидиановом замке, в этом доме боли и нового рождения, где проходит состязание, все слишком иллюзорно.
– Киборг, – сказала я ему, – ты проиграл.
– Другие игроки… – начал он.
– Нет. – Я указала на призрака. – Он встанет между тобой и жертвой, которую ты выберешь. Твой призрак. Твоя вина. Он не позволит тебе. Ты не позволишь себе.
Киборг избегал моего взгляда.
– Да, – согласился он, и голос его задребезжал металлическими нотами отчаяния.
– Ты будешь жить вечно.
– Нет. Я буду существовать вечно, а это совсем другое, Мудрая. Я могу назвать точную температуру любой среды, но я не чувствую тепла или холода. Я вижу в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах, могу заставить свои датчики пересчитать все поры на твоей коже, но я слеп, потому что не вижу твоей красоты. Я хочу жизни, настоящей жизни, с неумолимо растущим в ней семенем смерти, которое только и дарит ей смысл.
– Хорошо, – сказала я, удовлетворенная.
Он опять посмотрел на меня. В металлической сверкающей тюрьме жили поблекшие, усталые человеческие глаза.
– Хорошо?
– Я сама определяю смысл своей жизни, киборг, и жизнь – это враг смерти, а не ее источник. Поздравляю. Ты выиграл. И я тоже.
Я встала, протянула руку и, утопив ее в холодной черной груди, вырвала его кристаллическое сердце. Я подняла сердце над головой, и оно засияло – все ярче и ярче, и алые лучи ярко высветили холодные мрачные выси моего разума.
Я открыла глаза.
Нет, не так. Я переключила сенсоры, и зал перемен предстал передо мной четко и ясно, как никогда. Моя обсидиановая мозаика, черная по черному, переливалась сотнями оттенков, ни разу не повторяя тонкий искусный узор. Я сидела в нише на краю чаши. В центральном блюдце женщина-девочка зашевелилась и распахнула огромные фиолетовые глаза. Открылась дверь, и они подошли к ней – внимательный Раннар, равнодушный, пытавшийся скрыть любопытство Хар Дориан и Брейдже, с хихиканьем вводившая игрокам стимуляторы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
