– Сука, мля. – В голове шумело, из-под шлемофона на гимнастерку капала кровь, обожженная нога саднила, злость захлестывала с головой. – Бракоделы сраные! – Он пнул искалеченную машину в борт и зло усмехнулся, увидев лопнувшую перкаль, и ударил снова и снова, словно пытаясь выместить на ней свои злость и страх…
Боль от ожогов прошла к обеду, а рана на затылке ныла весь день, периодически начиная кровоточить. Синицын пытался наложить повязку и все время грязно ругался, но Виктор был непреклонен. Он считал глупостью ходить обмотанным бинтами из-за какой-то царапины. Голова периодически болела, но это была боль, которую можно было терпеть и которая не мешала летать. Впрочем, сегодня он больше не летал. Не было ни сил, ни желания, да и врач такого бы не допустил.
Шубин подошел, чуток прихрамывая, махнул рукой – мол, сиди – и устало привалился рядом. Комполка по плановой таблице летать сегодня был не должен. Саблина после вынужденной посадки нужно было кем-то подменить, а Шубин никакой кандидатуры лучше себя не нашел. Он сделал с эскадрильей два вылета, в которых без потерь сбили еще два немецких самолета. Виктору такое вмешательство не нравилось. Он мысленно считал эскадрилью своей, и то, что в бой уже ЕГО летчиков ведет кто-то другой, пусть даже комполка, немного задевало. Впрочем, говорить это Шубину он не стал.
– Летуны, мать вашу! Утром получили два новых самолета, еще солнце не зашло, а один сбит, другой в ПАРМе тута, – усмехнулся комполка. На второй машине летал младший лейтенант Лабудько из первой эскадрильи. В бою с «мессерами» его сбили, и он выпрыгнул с парашютом. К счастью, бой шел над нашими войсками, и летчик вернулся в полк уже через несколько часов
– Надеюсь, мой там и оставят, – буркнул Виктор. – Я на эту баржу больше не сяду!
Шубин хмыкнул, недовольство Саблина новым «Яком» он уже выслушивал, и не раз.
– Зато «Хейнкеля» сбил, – рассудительно сказал он, – а вот получилось бы такое с обычной пушкой?
– Уж лучше с обычной, чем это…
Шубин не ответил. Он неожиданно сменил тему.
– Что вы там за херню во вчерашних рапортах понаписали тута?
– Мы про сбитых немцев писали, – настороженно протянул Виктор. – Про «Фоккеров» двухмоторных.
– «Фоккеров», – передразнил Шубин, – вы чем смотрели тута? Видал я сегодня этих «Фоккеров», это «Хеншели» – немецкие штурмовики.
Виктор пожал плечами. Ему было безразлично правильное наименование сбитого вчера самолета.
– Не нравится мне твой вид, – сказал вдруг комполка, – зеленый какой-то. Вот что, Витька, иди-ка ты к себе. Отлежись, отоспись, бабу свою тута потискай. Отдохни, в общем…
…Письмо он увидел утром. Вчера вечером, обласканный Майей, Саблин уснул довольно быстро, девушка ничего про известие от жены не говорила, а он и не обратил внимания. Поэтому, обнаружив бумажный, украшенный штампами прямоугольный конверт на сделанном из патронных ящиков столе, сильно удивился. Почерк на адресе был незнакомым, да и обратный адрес тоже. Но письмо было из Саратовской области, а значит, имело отношение к жене. Читать письмо при спящей рядом любовнице почему-то показалось постыдно, и он, одевшись, вышел на улицу.
Солнце только-только надумало подниматься из-за горизонта, и на земле царил полумрак. Аэродром все еще спал, спали оккупировавшие узкую посадку истребительный полк и БАО. Спали, забившись в душные палатки и тесные землянки. Спали под самолетами, на чехлах. Спали прямо на земле, подстелив шинели и положив под голову пилотки. Виктор в этом плане жил, словно арабский шейх: у него были поистине роскошные апартаменты – своя землянка. И пусть она была малюсенькая, где-то два на два, и низенькая, зато в ней помещалась кровать и стол. А кровати, само собой, хватало еще и на Майю…
– Вот ты где. – Пока Виктор возился с конвертом, проснулась и девушка. Она опасливо выглянула из землянки и, убедившись, что вокруг никого, выбралась наружу. Из одежды на ней было только нижнее белье. – А, письмо нашел? Я забыла вчера сказать…
Она принялась умываться, поливая воду из фляги. Потом озабоченно оглядела Виктора.
– Мне в караул сегодня, – с грустью сказала она. – А я не хочу. Прикажи там, хорошо?
– Я не буду этого делать, – возмутился он. – Ты не должна и ничем не будешь отличаться от других моих подчиненных. Или ты хочешь, чтобы командир эскадрильи пошел к вашему старшине утрясать этот вопрос? Этого не будет ни-когда.
– Командир эскадрильи, – фыркнула она, – смотри не лопни… И вообще, что здесь такого? Лешка вон сказал, и Ольку уже никуда не ставят.
– Мне нет дела до поведения Соломина, – отрезал Виктор, – он не в моей эскадрилье.
– Моей… эскадрилье… – фыркнула Майя. – А сам даже приказать боишься…
– Эскадрильей командую я, а не ты, – огрызнулся он. – И под твою дудку в ней ничего делаться не будет.
– Какие мы принципиальные, – девушка нырнула в землянку и вернулась уже одетая. – А если я тоже стану в позу?
– Снимай трусы и становись. – Разговор, да и сама Майя уже стали раздражать.
Она метнула на него полный злобы взгляд. Сейчас девушка очень сильно напоминала готовую к атаке змею.
– Я тебе что, – угрожающе зашипела она, – проститутка какая-то? Да ты сам у меня в позу станешь! Ты гляди…
– Красноармеец Бирюкова, – устало бросил Виктор, – вы забываетесь.
– Я? Забываюсь? – Майя задохнулась от злости. – Знаешь что? – Что именно он должен знать, она не сказала и вновь скрылась в глубине землянки. Виктор же решил, что вместо ругани лучше заняться письмом. Примириться с Майей можно будет и позже.
Из конверта выпало два листа: один обычный, тетрадный, наполовину исписанный, а второй оказался серой казенной справкой с синим оттиском «копия». Он взял справку, но прочесть сразу не смог, буквы, и без того едва различимые в полумраке, почему-то стали расплываться. Потом долго, раз за разом перечитывал письмо, пытаясь в сумбуре слов уловить смысл. Почерк был странный, незнакомый. Писал ему человек, которого он никогда не видел и скорее всего не увидит, но который для Виктора был родней. Писала теща. Писала, что жены у него больше нет. Во время авианалета Нина спешила в бомбоубежище, и неподалеку разорвалась бомба…
– Убило осколком, – прошептал он, – убило осколком.
Виктор сидел, словно в ступоре, повторяя раз за разом эти слова. У него была жена, был еще не рожденный ребенок, а теперь не осталось никого. Он снова остался один-одинешенек в этом мире. Потом навалилась тоска и горечь чудовищной, несправедливой обиды. Обиды на мир, который позволил такое. Почему умерла его жена? За что?!
– Я требую, чтобы ты извинился, – Майя появилась на пороге, и глаза ее нехорошо блестели, – и чтобы я не ходила в караул. Никогда…
– Пошла вон, – равнодушно ответил он.
Она захлопала глазами, потом лицо девушки приобрело свекольный оттенок.
– Что? – зашипела она. – Что ты сказал? Ах ты, козел! Скотина похотливая. Да ты себя в зеркале давно видел? Урод! На коленях ко мне приползешь…
Она ругалась, шипела, плевалась ядом и грозила Виктору немыслимыми карами. Сперва он пропускал ее вопли мимо ушей, потом это стало раздражать.
– Заткнись и проваливай.
Майя затыкаться и уходить не собиралась. Уходить должен был он, причем сразу на тот свет и, желательно, как можно более болезненным способом. Ее крики, должно быть, перебудили весь полк, и Виктор решил, что с него хватит. Неторопливо спустился в землянку, достал из кобуры пистолет, взвел курок.
– Даю тебе пять секунд. Потом пристрелю. – Он смотрел сквозь нее, странный, непонятный и оттого пугающий. И Майя испугалась. Она как-то бочком стала отходить в сторону и вдруг припустила со всех ног. Через несколько секунд он остался один.
Дальнейший день Виктор помнил плохо. Он что-то делал, что-то говорил, но это все проходило мимо сознания, словно происходило не с ним, а с другим, совершенно посторонним человеком. Словно механически управлял самолетом, в бою с немецкими истребителями командовал бездумно, автоматически, за что едва не был сбит – опять спас ведомый. Лишь потом, видя, как из зажженного Рябым «мессера» выпрыгнул темный комочек, что-то шевельнулось в душе. Он развернул самолет в сторону так раздражающей белизны парашюта, довернул, ловя в тонкие линии коллиматора висящее на стропах тело, прикинул упреждение. Дымные штрихи пуль и снарядов проложили в небе короткую дорожку, он скорректировал трассу, показалось, будто мелькнуло что-то розовое, и парашютист словно стал короче. На секунду мелькнуло удовлетворение, и все снова стало на круги своя…
