— Ни в коем случае! Ты ничего не знаешь. Иди мыться. Умывальник за стенкой.
Когда Юлька мылась, заглянула Мария Павловна.
— Как спалось на новом месте? — спросила она.
— Спасибо, хорошо, — сказала Алиса. — А в нашей палате окно уже вставили?
— Нет ещё. Стекольщик не приходил. Ты помнишь, Грибкова, что ты сегодня выписываешься?
— Да. За мной днём бабушка придёт.
— А я когда выписываюсь? — спросила Алиса.
— Вот придёт доктор и скажет. Но куда ты денешься, девочка?
Мария Павловна замолчала, словно ждала, не заговорят ли девочки о ночном происшествии. Но девочки молчали. И даже не улыбались. Наконец Мария Павловна спросила:
— А вы вчера не напугались?
— Почему?
— Когда окно вылетело.
— Нет, не испугались, — сказала Алиса. — Иногда ветер бывает ещё сильнее. Я читала, как ветер унёс целый дом с девочкой и её собакой и забросил за горный хребет.
— Не может быть! — воскликнула Мария Павловна.
— Я тоже читала, — сказала Юлька. Во рту у неё была зубная щётка. — Ошшеии изууоо оода.
Алиса поняла, что Юлька хотела сказать «Волшебник Изумрудного города».
В этот момент дверь широко распахнулась, и вошёл доктор Алик Борисович.
— Доброе утро, погорельцы! — громко сказал он с порога. И очень удивился, потому что при виде его Мария Павловна широко раскинула руки и, как наседка крыльями, прикрыла Алису. Алиса вскочила во весь рост на кровати и отступила к стене, а Юлька чуть не проглотила зубную щётку, и у неё изо рта пошли пузыри из зубной пасты.
— Что вы воззрились на меня, как на тень отца Гамлета? — спросил Алик Борисович.
Юлька смотрела на его ботинки — на правой ноге был левый ботинок, а на левой ноге правый.
Это был ложный Алик!
— Не смейте приближаться к детям! — сказала Мария Павловна. — С меня хватит ночного происшествия. Или я немедленно вызову милицию!
Юлька выплюнула зубную щётку, щётка упала на пол, и Юлька сказала с белыми зубами:
— Ботинки! Алиска, смотри на ботинки!
Алик тоже посмотрел на ботинки.
— Ну, дожил, — сказал он, садясь на корточки. — А я думаю, почему это мне с утра так неудобно ходить. Да пусть простят меня дамы за то, что раздеваюсь в их присутствии. Видно, из меня скоро получится великий человек. Рассеянность уже есть, таланты будут.
Алик расшнуровал ботинки, поднявшись, вылез из них, постоял в одних носках и потом довольно неловко, скрестив ноги, сунул их в правильные ботинки — правую ногу в правый, а левую в левый. Снова присел на корточки и принялся их зашнуровывать.
— Однако, — продолжал он, — моя рассеянность не основание для паники, охватившей благородное общество. Что же вас так напугало в моём облике? Неужели человек, надевший ботинки не на ту ногу, страшнее дракона?
Алиска тем временем снова села на кровать и сказала:
— Юлька, мойся дальше. А то у тебя вся физиономия в пасте.
— Но ботинки…
— Он же их переодевает. Как и положено. Понимаешь? Он настоящий.
— Как настоящий? — спросил Алик. — Я очень даже настоящий. С меня только что взяли профсоюзные взносы за три месяца. Если бы я был не я, больше чем за два месяца никогда бы не взяли. Вы как думаете?
— Вообще не взяли бы, — сказала Алиса. — А как вам кино понравилось?
— Вы и об этом информированы? Кино было скучным, но остальное великолепно. Вы это хотели узнать?
— Простите, Александр Борисович, — вмешалась Мария Павловна. — Скажите, пожалуйста, со всей откровенностью: вы вчера поздно вечером возвращались в больницу?
— Мария Павловна, вы меня об этом спрашивали вчера в половине двенадцатого ночи.
— Разумеется… но тем не менее…
— Что же случилось? Я прихожу на работу, заглядываю в палату к двум умненьким и милым девочкам — девочек нет. Будто их ветром сдуло. Стекло разбито, дверь сорвана. Разве ночью был ураган?
— Я думаю, это был шквал. Или смерч, — сказала Алиса. — Юлька так испугалась, что закричала, и мы упали с кроватей. А у Марии Павловны была галлюцинация.
— Галлюцинация? — удивился Алик. Он кончил шнуровать ботинки, выпрямился и поглядел с гордостью на дело своих рук.
— Я ни в чём не уверена, — сказала серьёзно Мария Павловна. — Следует ознакомиться со специальной литературой по этому вопросу. Может быть, виной переутомление — у меня создалось впечатление, будто вы приходили вчера вечером и приводили с собой отца этой девочки. И настаивали, чтобы я немедленно выписала Алису.
— А вы согласились выписать? — спросил Алик у Марии Павловны.
— Нет, я не соглашалась, потому что подобная выписка противоречит правилам. Однако… Да что я говорю? Наверно, заснула, задремала на посту и нарушила правила. Во всём виновата только я одна, и я согласна нести ответственность.
— А где же был дежурный врач? — спросил Алик. — Кто дежурил?
— Тимофеев. А его не было. Он спал в котельной. А может, это тоже мне приснилось? — Мария Павловна громко всхлипнула и убежала из бокса.
Юлька подмигнула Алисе. Все получилось, как они хотели. Все равно никто не поверил бы правде, а началась бы такая суматоха, что о возвращении прибора нельзя и мечтать.
— Придётся тебе, Юля, прощаться с Алисой, — сказал Алик. — Ты её будешь навещать?
— Обязательно, — сказала Юлька. — А ей ещё долго лежать?
— Скоро выпишется. Скоро. Ещё одно усилие — и летопись окончена моя. Но много зависит от самой Алисы. Если она не вспомнит, где живёт, куда мы её выпишем?..
«Хорошо тебе рассуждать, — подумала Юлька. — Ты вспомнил, сел на троллейбус — и дома. А Алиса вспомнила, и ничего не изменилось. Хоть тысячу раз вспоминай, а легче не станет».
— Ко мне выпишите, — сказала Юлька.
Алик ушёл. Нянечка привезла на тележке завтрак. В манной каше были комки, и Юлька её есть не стала. А Алиса сказала:
— Я вообще манную кашу не люблю. И с комками и без комков. Но сейчас все буду есть — надо подкрепить силы.
— А я уже сегодня дома поем. У меня бабушка неплохо готовит, но любит, чтобы её хвалили.
Алиса с отвращением доела кашу. Настроение у неё испортилось.
— Придётся мне скрыться, — вздохнула она.
— Где?
— В каком-нибудь тайном месте. А ты мне будешь приносить еду.
— Но сейчас холодно.
— Я закалённая. И простуды не боюсь.
— Всё равно. Где ты будешь жить?
— Где-нибудь в лесу.
— А я к тебе два часа буду ехать на поезде?
— Я всё время забываю, как вы медленно передвигаетесь.
— Все у тебя, Алиса, «мы» — «вы». Ты уж лучше не разделяй. Может быть, я твоя бабушка. Хотя двоюродная. И как бабушка я тебе говорю: не позволю тебе сидеть под дождём, при заморозках в лесу.
— Не хочешь возить мне пищу — не надо. Я сама где-нибудь устроюсь. И разыщу Колю без твоей помощи.
— Ну и пожалуйста. С твоим упрямством не только Колю — памятник Юрию Долгорукому не найдёшь.
— Договорились. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Я тебе ничего не рассказывала. Да и если ты начнёшь рассказывать, тебе никто не поверит.
— Я и не собираюсь рассказывать. Не дрожи.
Вот так они поссорились. И даже когда Юлькина бабушка Мария Михайловна пришла забирать свою внучку из больницы, Юля с Алисой друг на друга не смотрели.
— Я слышала, девочки, — сказала Мария Михайловна, — что вы ночью перепугались. А у нас никакого урагана не было. Стояла хорошая погода. Вообще в последнее время климат стал совершенно невыносимый. Я не удивлюсь, если в июне пойдёт снег, а завтра будет жара градусов в тридцать. Твои вещи, Юля, остались в той палате?
— В той.
— Тогда я их принесу. А ты пока собери свои вещички здесь — зубную щётку и так далее. А почему Алиса грустная? Не хочется одной оставаться?
Алиса не ответила.
Бабушка принесла Юлькины книги, тетрадки и все добро, что оставалось в той палате, и, складывая все это в чемоданчик, сказала Алисе:
— Там в холодильнике остался паштет и сырковая масса. Не забудь съесть их сегодня же, а то могут испортиться. Я договорилась с нянечкой, чтобы она тебе показала все продукты. Ты меня слышишь?
— Слышу, — сказала Алиса, не глядя на бабушку.
Мария Михайловна немного обиделась на неё, потому что, когда проявляешь к людям доброе отношение, можно ожидать, что тебе отплатят взаимностью. На этом, как она говорит, строятся человеческие отношения. Так она и Юльку учит. Мария Михайловна всегда работала инженером и даже была военной, химическим офицером, и кончала академию. Когда у неё была своя дочка, Наташа, и ещё сын, она работала и была очень занята. Ей хотелось побольше внимания уделять воспитанию своих детей, но она не всегда успевала. Зато теперь, когда она вышла на пенсию, Мария Михайловна смогла уделять столько внимания Юлькиному воспитанию, сколько позволяло давление. Правда, Юля её не всегда слушалась, но любила, и спорили они с бабушкой редко.
