раз напомнив мне о собственном «я».
— Отнюдь, я спрашиваю тебя именно потому, что мне не все равно — хочу докопаться до истины, хочу знать, что пришлось пережить этому человеку после столь ужасной утраты.
— Правда?
— Правда.
— Что ж, он сейчас в куда лучшем месте, чем все мы — на картине. После моей смерти папа не мог найти себе места, все время калечил себя и думал о самоубийстве, но даже его слабенькую человеческую душу можно было спасти. Тогда-то он и пошел к старику Сальвадору — попытать удачу в испытании и попробовать принять себя, но он не смог. Вспоминая детское тело в маленьком гробике и тонну пролитых слез на похоронах, он так и не простил себя, потому теперь тоже мертв, но его душа все еще где-то живет — где-то в мире грез, где все его желания и мечты сбываются, где нет никаких раздоров, нету боли и печали — там, где не существует страданий.
— Попалась! — громогласно рявкнула я, наконец поняв, как отсюда выбраться.
— Что? — оторопела девочка.
— Ты сама все мне сказала, растяпа! — радостно лепетала я. — Он не смог принять твою смерть и простить себя, даже если сам был не виноват. Это и служит ключом к испытанию: не простишь себя — умрешь! Теперь я все поняла!
— Ничего ты не поняла, Ринна, — вмешался Артур.
— Еще как поняла, фальшивка! Все вы здесь ненастоящие! Ты, кстати, тоже проболтался, Артур.
— Я? — опешил он.
— Ага, на том моменте, когда сказал, что нужен только для того, чтобы напомнить мне о собственных грехах, — пояснила я.
— И какой из этого всего следует вывод?
— Вывод таков, что я, в самом деле, виновата, и все эти смерти лежат на моей совести только потому, что я сама виню себя в содеянном. Но то, что уже минуло и чего уже не вернуть, будь то пропитые деньги или человеческая жизнь — это все уже не так важно, ведь я давно вас отпустила — всех, кроме тебя, Артур. Ты был прав, когда говорил, что кроме тебя для меня в этом мире ничего больше не существует, но даже этот период давно прошел, ведь теперь у меня есть настоящие друзья и бесподобный лидер, который поможет мне отомстить за твою смерть, а это значит, что я добьюсь справедливости и тогда наконец смогу отпустить тебя — только лишь за этим я сегодня сюда пришла. Мне не в чем винить себя, если будущие свершения перекроют все прошлые грехи, потому я, Ринна Регер, прощаю себя за все! Я отпускаю все совершенные грехи и клянусь перекрыть их добром, чтобы жить, ни о чем не жалея!
— Ринна…
— Артур, лучше уходи — ты ненастоящий и мне тебе нечего сказать, но, знаешь, если ты в силах передать мои слова настоящему Артуру, скажи ему, что я согласна и… очень люблю его.
— Хорошо, я обязательно все ему передам, — он расплылся в невероятно яркой и прекрасной улыбке, за которую я так его полюбила когда-то давно…
— Тетя Ринна! — одергивала меня маленькая девочка. — Обещаешь делать только добро?
— Обещаю, солнышко, буду стараться ради тебя! — улыбнулась я.
— Хорошо, я прощаю тебя, тетя Ринна, — улыбнулась девочка.
Как ни странно, все в этот момент начали странно светиться, будто-то бы исчезая.
— Я прощаю тебя, дочь, — пробормотал отец.
— И я прощаю тебя, подруга, — подхватила Каори.
— И я тоже… прощаю тебя, любимая, — напоследок произнес Артур, растворившись где-то в небытие.
***
Ощущения собственного физического тела наконец вернулись, я смогла открыть глаза, оказавшись в самой настоящей и неподдельной реальности, ведь в зазеркалье запаха пыли не существует. Испытание прошло так, будто это был один большой кошмарный сон, но, проснувшись, я почувствовала, что мне стало по-настоящему легко, будто бы тяжкий груз вины наконец спал с плеч, открыв для грешной души новые горизонты.
Немного осмотревшись, я заметила фигуру Лаффи, лежащую на скамейке в том же положении, в котором была я, когда проснулась — все еще проходит испытание. За ней вдалеке сидел какой-то старик с палитрой, старательно вырисовывая что-то на холсте толстой кистью — Сальвадор, по всей видимости.
Продолжая осмотр, я наткнулась на фигуру Ашидо, который стоял ко мне спиной, а за ней виднелись кусочки одежды Амелии, тоже твердо стоящей на своих ногах. Оба были на левой стороне зала между скамейками, в то время как мы с Лаффи ютились на правой.
— Хей, голубчики! — окликнула я их, подскочив с места, после чего пошла на сближение.
Они меня заметили и оба повернулись навстречу, только вот Амелия стояла там с таким красным лицом, будто часа три висела вверх ногами где-то на ветке дерева.
— Справилась, а? — улыбнулся Ашидо, когда я наконец подошла поближе.
— Такая херня эти ваши испытания! — возмутилась я, хотя на самом деле так не думала.
— И не говори, — согласился он.
Глядя на Амелию, я заметила, что та очень сильно нервничает: взгляд всюду бегает, но на мне точно не задерживается; сжимает рукой низ юбки, а еще неестественно елозит пальцами ног, которые хорошо видно в той обуви, которую она носит.
— Чего разнервничалась, сложно было? — обратилась я к ней.
— Д-да, очень неприятно, — подтвердила Амелия, не вложив в свои слова ни капельки убедительности.
— Она тебе что-нибудь говорила? — поинтересовалась я у Ашидо.
— Лучше не знать, — отстранился он.
— Кислые вы, ребята, — вздохнула я. — Слушайте, а там ведь Сальвадор сидит, да? — я указала пальцем на загадочного старика-художника.
— Идем, нам есть, о чем с ним поговорить, — приказал Ашидо, тут же протиснувшись между мной и скамейкой.
Мы с Амелией пошли следом, все больше чувствуя дискомфорт от сближения с некто, выглядящим так, будто он находится на грани жизни и смерти. Подойдя поближе я могла хорошо рассмотреть человека, одетого в старый деловой костюм с жилеткой вместо пиджака соломенного цвета, он весь был в пятнах краски. Сам старик был, очевидно, седым с лысой макушкой, хотя остальных волос на его голове было в излишке, включая бороду.
— Здравствуйте еще раз, гости, — поприветствовал он нас каким-то добрым и приятным голоском престарелого человека.
— Сальвадор, я полагаю? — уточнил Ашидо.
— Он самый, дитя мое, — подтвердил Сальвадор, даже не отрываясь от картины. — Вы ведь пришли сюда за ответами на мучащие вас вопросы, да?
— Да, это так.
— Что ж, придется подождать последнего участника испытания, а пока я хочу вам кое-что показать — идемте, — он с тяжестью поднялся со своей деревянной табуретки, отложил в сторону принадлежности для рисования и поплелся в сторону маленькой лестницы, которая в привычных храмах была приспособлена
