подтверждалась старая догадка Степана: таким пройдохам, как туляк, легче живется на свете. Они всегда делают лишь то, что им самим выгодно, и совесть им не помеха…
А потом из колхозного погреба привезли невысокий, но очень пузатый бочонок вина – подарок правления к свадьбе. Бочонок торжественно вкатили в комнату, тамада свирепо зашикал на музыкантов, оборвал танцы и замахал руками, сзывая всех на пробу нового вина.
Степан с Маницей переглянулись и покорно пошли в комнату.
12
Степан поднялся на крыльцо строительной конторы, одернул гимнастерку. Стоявший на крыльце рослый парень в шинели внакидку выплюнул изо рта окурок и сказал дружелюбно:
– Зря стараешься, браток: непыльной работенки здесь нету!
Степан рывком открыл набухшую дверь, сколоченную из сырых досок. «Строители!»
Начальник строительных кадров, еще не старый человек болезненного вида, сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Большие роговые очки безработно лежали на кипе бумаг, нацелившись на Степана пустыми стеклами. «Ну и бюрократище!» – решил Степан. В углу машинистка бойко печатала на машинке, в соседней комнате зычный командирский голос распекал кого-то по телефону, от влажных полов пахло керосином – и Степан вдруг оробел.
Переминаясь с ноги на ногу, он сказал чужим трудным голосом:
– Пришел вот узнать насчет работы…
– Завхоз у нас уже есть, в кладовщиках тоже не нуждаемся, – проговорил начальник кадров, не отрываясь от окна.
Степан не сразу понял, что говорят с ним.
– При чем здесь завхоз? Я по объявлению… Плотник я.
Начальник живо повернулся к Степану всем телом, проворно нацепил очки.
– Плотник? – удивился он и спросил, все еще не веря: – Топором?
– Не шилом же!
Начальник виновато улыбнулся:
– Не сердись, друг. К нам все больше насчет завхозов и кладовщиков стучатся. Вот я и подумал…
Он смущенно развел руками – и Степан увидел, что начальник вовсе не бюрократ, а просто хороший человек, которого сильно допекли пройдохи вроде туляка, шныряющие вокруг в поисках теплого местечка. Вышестоящее начальство наверняка ругает его за нехватку рабочих – недаром же он все кипарисы на побережье обклеил своими объявлениями о найме землекопов, плотников и каменщиков.
Начальник строительных кадров понял, что Степан его разгадал, и строго насупился, чтобы не допустить панибратства. Не глядя он сунул руку в нижний ящик стола и выложил перед Степаном два листка по учету кадров и один бережливо выкроенный чистый лист бумаги.
– Напишите заявление. Заполните анкету. Чернилами, – отрывисто сказал начальник, давая Степану понять, что предварительное знакомство кончено и начинается служебный разговор.
Он предложил Степану сесть, но свободного стула в комнате не оказалось. Тогда начальник вскочил сам и, шагая вдоль стола, привычной скороговоркой познакомил Степана с условиями работы. Степан узнал, на какой средний заработок он может рассчитывать, сколько будет получать хлеба, сахара и других продуктов. Если он семейный – то может претендовать на отдельную комнату и получит ее, но не сразу, а если холостой – так ему хоть сегодня дадут койку в приличном общежитии.
Степану показалось, что начальник строительных кадров давно уже никому не говорил об условиях работы в своей конторе и теперь сам рад случаю повторить вслух завидные эти условия.
«С такой специальностью нигде не пропадешь!» – подумал Степан. Но радости почему-то не было, словно в глубине души он даже недоволен был, что так легко и просто нашел работу – и, кажется, неплохую. Степан сам себя не понимал сейчас. Уж не ожидал ли он, что работы подходящей для него тут не найдется или с жильем застопорит? А это еще зачем? Или враг он себе? «Тебе, черту, никогда не угодишь!» – с неожиданной злостью обругал он себя.
Степан тщательно свернул бумаги в трубку, подровнял торцы и сказал:
– Я дома заявление напишу, а то у вас тут и сесть негде. Завтра принесу.
– Будем ждать, – ответствовал начальник, снял очки и, усомнившись в Степане, добавил ядовито: – Не позабудьте к нам дорогу!
А когда Степан вышел, начальник строительных кадров долго еще пристально смотрел на дверь, словно выпытывал у нее, придет завтра плотник или нет…
Спешить Степану было некуда, и в селение Юры он направился кружным путем – по полотну железной дороги. Ночью был ливень, и сейчас от мокрых шпал и подсыхающей щебенки балласта поднимался пар, и вся дорога дымилась, как бесконечный тлеющий трут.
Идти по шпалам было трудно: неполный прыгающий шаг держал в постоянном напряжении и мешал думать. Не доходя до станции, откуда слышались короткие сердитые гудки маневрового паровоза и лязг буферов, Степан сбежал с насыпи и вошел в лес.
Узенькая тропка сплошь заросла травой и стлалась под ноги пружинистым ковром. Цепляясь за одежду, кусты брызгали холодными чистыми каплями. Пахло лежалым преющим листом. Сбоку что-то смутно забелело. Степан полюбопытствовал, шагнул в сторону и увидел молодую осину. Бедной незваной родственницей стояла она среди вечнозеленых южных деревьев – затерянная, одинокая; редкие неяркие листья забыто желтели на голых ветвях. Невеликий говорливый родничок у корней осины бормотал что-то свое, лесное, русское.
Степан напился воды из родничка, ласково похлопал рукой по гладкому прохладному стволу осины.
Его наново вдруг удивило, как нескладно все выходит. Вот и рады ему тут все, и никто его отсюда не гонит. И Маница не так уж противилась ему, и если б он настоял, так все у них и сладилось бы – хотя и не совсем так, как оба они надеялись. И на работу его охотно берут. Хорошо тут у теплого моря, лучше и не бывает – а все вроде нету ему здесь места.
И как там ни крути, а выходит, будто обманывает он здесь сам себя. И хоть не по злому умыслу, как пройдоха-туляк, а по неведенью, но тоже искал он тут, на благодатном этом берегу, окольную тропку в жизни – в обход нелегкой своей судьбы.
Без прежней боли, вся целиком встала вдруг перед Степаном родная Ольховка – такой, как увидел он ее в последний раз: с братской могилой в овраге и бабами-плотниками вокруг первого венца бревен, с прыткими мышастыми конятами неугомонного Савелия Иванова и белобрысой девочкой со строгими неумолимыми глазами.
Хватит ему без толку испытывать свою судьбу и воевать здесь с самим собой. Так и вся сила его перегорит впустую. И ему самому не с руки такая жизнь, да и время сейчас не такое.
Степан медленно, с наслаждением разорвал на мелкие клочья листки, взятые в конторе, словно одни лишь они и держали его здесь, бросил клочки в родник. Глубинная кипенная струя подхватила кусочки бумаги, закружила их и понесла по заросшему папоротником косогору. Степан проводил
