Читаем без скачивания Кошмар: моментальные снимки - Брэд Брекк

Операция шла почти целый день, я очнулся в послеоперационной палате. Было темно. На другом конце кровати была тень. Я ещё подумал, не помер ли я. Тень напомнила мне вoрона. А потом я понял, что это чья-то голова и что на меня смотрит сиделка, мой ангел-хранитель. Тогда мне стало очень покойно. Я засыпал, просыпался и искал глазами сидящую на стуле тень. Я не знал, кто она такая. Не видел её лица. Но сознание того, что она рядом, очень меня поддерживало.

Последним я запомнил операционный зал. Яркий свет ламп. Снующие мимо медсёстры в масках. Мне на лицо положили кислородную маску, а руки привязали, чтоб не дёргался. Здесь же был доктор Райт и ласково говорил, что всё идёт превосходно и будет мне хорошо. Анестезиолог шептал: «Расслабься и забудь, забудь обо всём, и ты уснёшь…»

Голос его слабел, и я отключился.

Для больничного персонала я просто кошмар. Я очень плохо переношу боль, но хорошо принимаю болеутоляющие средства. Посему в течение всех восьми дней мне вводили максимально возможные для взрослого пациента дозы морфия. Мне вливали его в спину и в яремную вену — по капельке, 24 часа в сутки. После операции трубку из спины вынули. Но по-прежнему давали максимальные дозы, и я бредил галлюцинациями и наркотическими снами — без перерыва, днём и ночью, хоть с закрытыми глазами, хоть с открытыми.

В послеоперационной палате я видел, как откуда-то взялись две отвратительные кошки, набросились на меня и стали рвать на части. Мех у них был белый, глаза огненно-оранжевые и зубы как у саблезубого тигра. Я видел, как они вошли в мою грудь. Кожа у меня оказалась прозрачной, по ногам ползали черви. Черви были будто из гранёного стекла, с огромными акульими зубами. Они меня пожирали. Я посмотрел на свою грудь и увидел, что кошки дерутся из-за куска мяса. Я пригляделся: они дрались из-за моего сердца. Я вскрикнул и увидел другой сон…

На этот раз я очутился в каком-то жутком мультике, и видение было так ясно, что мне показалось, будто меня специально заманили в этот сон, и мне стало страшно. Какие-то парни на грузовичке остановились посреди городка где-то на западе Техаса, открыли капот, и оттуда что-то выпрыгнуло.

Это был здоровенный ковбой. Его руки были привязаны к ногам, и ему, должно быть, вставили в задницу воздушный шланг, потому что он был круглый, как большой надувной мяч. Он был обнажён и волосат, с огромным болтающимся членом. Член был похож на бейсбольную биту — с бородавками, буграми и шляпками гвоздей. Мужик покатился вприпрыжку по улице как шина от колеса, и все засмеялись. Потом парни накинулись на меня и…

Я оказался в другом мультике.

Теперь я лежал в больничной палате, и парень на соседней койке смотрел по телевизору норвежскую мыльную оперу с участием Тони Хардинг и Нэнси Керриган.

О Господи, как раз то, что нужно. Ну что за штучка вон та блондинистая сучка!

Я бредил, приходила сиделка и задавала вопросы. Я садился на кровати и тупо, бессмысленно отвечал, она уходила, я ложился и опять начинал грезить. Жуть…

Каждый день ко мне заглядывал доктор Райт. В первый день он сказал, что я молодец, хорошо перенёс операцию. В другой раз сказал, что я быстро поправляюсь, наверное, потому что здоров, если не считать рак, и в отличной форме. Да, я не пил и не курил и был активен всю жизнь — каждый день делал зарядку.

Через неделю после операции он пришёл сказать, что прибыл отчёт о лабораторных исследованиях.

— Замечательно. У тебя ничего не нашли, мы всё вычистили. С тобой всё будет в порядке. Какая ещё новость может быть лучше…

А я подумал, сколько ещё нас таких страдает от отравления «оранджем»? Сколько таких, как я, передали это «наследство» своим детям? Какие ещё факты закопает наука о воздействии «агента оранжевого»?

И так ничего радостного в том, что мы вернулись домой кто в гробу, а кто раненый, парализованными или без рук и ног, с психическими ранами или напичканные химией, от которой растут раковые опухоли. Но почему мы должны переносить наши проблемы на наших детей и делать их невинными жертвами Вьетнамской войны?

Где же предел?

Мне кажется, пусть не достали тебя пули и растяжки, война всё равно прикончит тебя, только умирание в этом случае будет медленнее, мучительнее и трагичнее.

Вьетнам поразил тысячи солдат раскалёнными психологическими осколками, которые не извлечь никакому хирургу, залил их кровью, которую можно смыть с рук, но не с души. Они вернулись живыми и физически целыми, но война отняла всё, что у них было.

Миллион ветеранов тащит эмоциональное бремя Вьетнама, 303 тысячи несут бремя физических ран, а свыше 58 тысяч человек унесли свою войну в могилу.

Оглядываясь назад, понимаю, что война обернулась не только потерей смысла в поисках могущества. Она пошатнула нашу гордость за свою страну, веру в правительство, наши понятия о мужественности и ценности доллара. Вернувшись на родину, мы взглянули на Америку по-новому. Мы больше никогда не будем слепо верить ни Вашингтону, ни Пентагону. Слишком многие наши товарищи стали пушечным мясом, и мы сами вот-вот присоединимся к ним.

По оценкам, 75 процентов участвовавших в боях страдали и до сих пор страдают от кошмаров и мучительных вспышек памяти, от ярости и чувства вины — всего того, на что так много лет никто не обращал внимание. Среди них показатели разводов и алкоголизма значительно выше, чем у неветеранов. И среди заключённых сегодня — 30 процентов составляют ветераны Вьетнама.

Мы вернулись и кинулись на поиски кайфа — такого же, как от войны. Пробовали крепкие напитки и наркотики — как мы говорили, «оздоровительную фармакологию» — и превратили свои тела в ходячие аптечки. Уходили в секс и географические странствия, но поняли, что это не помогает. Мы были не в силах задержаться у одной женщины, сосредоточиться на одном занятии и оставаться в одном городе. Что-то гнало нас вперёд, и мы шли на поиски той своей части, которая так и не вернулась домой — и всё напрасно. Некоторые из нас полагали, что если мы не можем жить по законам общества, то — чем чёрт не шутит — сможем жить по своим.

Наши дети повзрослели, им теперь столько лет, сколько было нам во Вьетнаме; нам же по 50 или около того, мы толстеем и лысеем — не первая, скажем так, свежесть, на носу неминуем зрелый возраст, и мы гадаем, так ли это хорошо, как кажется, перейдут ли наши заботы детям и можно ли нам на что-нибудь надеяться ещё помимо смерти.

Вьетнам сегодня — история, и эта история живёт внутри нас. Внутри нас она жива. В навязчивых воспоминаниях мы возвращаемся к войне, отбирая наиболее яркие, полные боли и ужаса моменты, и не можем от них избавиться. Словно висишь на проводе высокого напряжения. Не можешь от него отцепиться, но знаешь, что если не разжать ладони, он убьёт тебя. И когда всё-таки удаётся оторваться, жизнь продолжать очень нелегко.

Вернувшись домой, мы с Билли думали, что всё будет лучше не придумаешь. Ведь мы пережили эту войну. Но Билли не смог пережить мир, да и мне это плохо удаётся. Немногим из нас это удаётся — всё совсем не так, как мы мечтали, отсчитывая по календарю дни до дембеля.

Вьетнам внутри меня коверкал мои чувства и распалял мою ярость, пока не стал неотъемлемой частью меня, даже в сексе. До сих пор бывают случаи, когда я взрываюсь по пустякам, и я понимаю, что это из-за Вьетнама. Это выстреливает старая злость. Люди, делавшие глупости на войне, запросто могут прикончить других людей. И хоть сегодня вопрос жизни и смерти уже не стоит, я реагирую иногда так, словно всё наоборот. Вьетнам по-прежнему снится мне, и я просыпаюсь в горячечном бреду. Хоть и не так часто теперь, как это бывало в 60-ых, 70-ых и 80-ых. Я думал, что покинул армию, но здесь я тащу новый срок службы на рисовых полях, и косорылые наступают, и мою винтовку заклинило и — я просыпаюсь в холодном поту. Я иду в гостиную и гляжу на луну. Наливаю кружку чаю и включаю музыку. Немного успокаиваюсь и через час возвращаюсь в постель с головной болью. Но она уже не такая острая, как была.

Недавно мне приснилось, что я приехал во Вьетнам после войны. Захотелось пройти по знакомым местам. Но вдруг вижу, что иду вдоль русла реки, где-то в Дельте, и по ходу теряю предметы: одежду, фотоаппарат — словом, всё. И вот я уже голый, сижу на грязном берегу реки Сайгон и со мной нищенская сума, как у мальчишки-побирушки во время войны…

Ну не хрень ли!

Мне повсюду мерещится Вьетнам. Как и прежде я живу в Вильямс-Лейке, провинция Британская Колумбия, и меня окружает первозданная природа Канады. Но как часто в шуме винтов частных вертолётов слышится мне знакомое «ТВОП-ТВОП-ТВОП». Я вздрагиваю и судорожно вглядываюсь в небо — высматриваю то ли стреляющую по желтолицым «Кобру», то ли прилетевший за ранеными и убитыми эвакуационный вертолёт. Всякий раз, садясь в ванну, я вижу дырку в ноге: она появилась в тот знаменитый вечер, когда мы с Билли улизнули в публичный дом на «Аллею 100 пиастров». Рана заживала девять месяцев и не затянулась до самого возвращения в Штаты.