он стал кашлять.
— По письму, которое я прочел, — заметил молодой человек, в котором читатель узнал Граблина, — видно, что она не из таких…
Башмачник быстро вскочил и замахал руками.
— Вот-с все так, — шепнул Граблину Доможиров. — Начнешь дело ему говорить, а он на стену лезет. И ведь как изменился! иной подумает, что он человек пьющий: так извелся!
— Я раз двадцать был у нее, — начал с жаром башмачник, — меня не пустили, да и никого! Она никого не хочет видеть. А сама… я знаю… да, я знаю! она ходит в шелковых салопах и катается. Вот он, — продолжал башмачник, вздрогнув и указав на Доможирова, — вот он видел ее, поклонился ей, она отвернулась! А что говорит прислуга… Боже мой!
И он закрыл лицо руками и зарыдал было, но кашель помешал ему.
— Я все-таки считаю долгом своим отдать ей письма, — сказал решительно Граблин.
— Не ходите, прошу вас, не ходите! не отдавайте ей его писем: уж теперь поздно, поздно! — умолял башмачник.
— Конечно, — начал Доможиров. — И что ей теперь в женихе? слава богу, не в бедности…
— Замолчите, замолчите! — отчаянно воскликнул башмачник, зажимая уши.
Он бросился лицом в подушки и стал кашлять.
Граблин ушел. Провожая его, Доможиров рассказал с мельчайшими подробностями все, что знал о Полиньке: как она жила мирно и тихо в их переулке, как у ней явился жених, как уехал, как она тосковала, как потом задумала переехать на место и переехавши, не стала принимать никого из старых знакомых, даже свою приятельницу Надежду Сергеевну, которая была ей все равно что сестра. А люди, говорил Доможиров, такие ужасы говорят про нее, что волос дыбом становится: будто она по ночам бегала из своей комнаты! В доме, изволите увидеть, лакеев тьма-тьмущая и барин молодой; говорят, что она приколдовала и самую барыню, и тик морочит ее, что та ничего не видит, какие у них там шашни с сынком, и позволяет ей всем домом ворочать… Да, видно, — продолжал Доможиров, переведя дух, — правду сказано, что худые дела не остаются без наказания: говорят, извелась, такая бледная стала и все плачет… Ну, а уж нам и не след лезть к ней: чего доброго, еще велит и в шею вытолкать. И что стыда натерпелся вот несчастный-то немец, как бегал к ней, пока ноги служили. Люди смеются над ним, потом ее начнут бранить такими словами… Ах ты, господи! вот что наделала, быстроглазая!
Несмотря на общие советы не отдавать Полиньке писем Каютина, Граблин решился видеть ее и отправился в дом Бранчевских.
Швейцарская полна была лакеями. При имени девицы Климовой они насмешливо переглянулись, и высокий детина в гороховых штиблетах грубо отвечал:
— Дома нет.
— Когда же она бывает дома?
— А мы почем знаем?
— Да кто же должен знать? — сердито спросил Граблин, и повышение голоса подействовало: лакеи пошептались, и дюжий детина спросил Граблина довольно кротко:
— А как доложить? кто вы такой?
В эту минуту послышался стук подъезжавшего экипажа. Лакеи пришли в волнение; кто бежал вниз, кто в комнаты, кто прятался за двери. Граблин остался один. Два лакея высадили Бранчевскую из кареты и ввели в швейцарскую. Вместе с ней вошла девушка лет двадцати трех, одетая довольно богато и со вкусом. Граблин слегка поклонился. Бранчевская остановилась и, указывая на него головой, обратилась к лакеям:
— Кто это?
Лакеи медлили ответом; молодой человек поклонился еще раз и отвечал:
— Я имею важное дело к девице Климовой. Не ее ли я имею счастье видеть? — прибавил он, кланяясь молодой девушке.
— Кто это? — гордым и строгим голосом спросила ее Бранчевская.
Вся вспыхнув, она молчала.
Бранчевская тревожно смотрела на нее и ждала ответа,
— Я пришел по делу и сам имею удовольствие только в первый раз видеть их. Моя фамилия…
— Ты знаешь его? — повелительно спросила Бранчевская.
— Нет, — тихо отвечала девушка.
— Я… от господина Каютина… — тихо произнес молодой человек.
Радостный крик вырвался из груди молодой девушки, в глазах блеснули слезы.
— Он жив? — едва слышно спросила она.
— Жив… я имею к вам письма.
— О, дайте, дайте мне их! — с восторгом сказала Полинька, кинувшись к молодому человеку.
Бранчевская остановила ее, заметив сухо:
— Если ты знаешь этого молодого человека, то здесь не место говорить; пригласи его наверх.
Затем два лакея чуть не внесли ее на лестницу, устланную коврами. Граблин и Полинька последовали за ней.
В зале Бранчевская остановилась и, пытливо поглядев на Граблина, сказала:
— Если вы имеете дело до нее (она указала на Полиньку), то прошу вас говорить. Я надеюсь, что не могу вам помешать?
— Я имею письма…
— Письма? от кого? — быстро спросила Бранчевская.
— От очень близкого им человека, — отвечал Граблин, бросив взгляд на Полиньку, которая, казалось, немного была испугана и нетерпеливо кусала губы.
— Да-с… этих писем я давно ждала… мне нужно! — бормотала она, глядя умоляющими глазами на Граблина, как будто просила его помощи.
Он догадался и сказал:
— Кроме писем, должен я вам сообщить по секрету важное дело.
Бранчевская тревожно поглядела на Полиньку и вышла. Проводив ее глазами, они кинулись друг к другу: он поспешно сунулся в карман, а Полинька протянула к нему руку.
Писем было около дюжины. Почти все, кроме двух, были запечатаны. Полинька стала быстро читать их одно за другим. Лицо ее переменно то улыбалось, то хмурилось.
— Эти письма я нашел в бумагах Василия Матвеича, — сказал Граблин, заметив в лице Полиньки изумление.
Она вдруг покраснела и, с досадой разорвав письмо, сказала взволнованным голосом:
— А, меня обвиняют!
И она продолжала читать.
— Мне не советовали к вам нести их.
— Кто? — язвительно спросила Полинька, продолжая читать…
— Да все… ваши знакомые…
Полинька гордо подняла голову и, посмотрев прямо в лицо молодому человеку, твердым голосом спросила:
— Они, верно, вам много дурного обо мне говорили, не правда ли?
Граблин потупил глаза. Он хотел отвечать, но Полинька продолжала:
— Я все знаю, что обо мне они говорят и думают. Они бросили меня в чужом доме и сами потом пишут ко мне, что знать меня не хотят, уверяют, будто я не хочу их видеть, что я поступаю нечестно, что я… Нет, я не буду вам говорить всего! я только вам скажу одно, что я ничего не понимаю, что делают со мною все; я потеряла голову; отсюда меня не выпускают, а там отрекаются от меня. В доме здесь мне скучно и тяжело; но куда мне итти, когда все мои прежние знакомые отказались от меня?
Полинька пришла в такое волнение, что руки ее дрожали; она не
