— И чего же ты хочешь, Владычица?
Я на миг закрыла глаза. Мне очень хотелось выразить свое желание взглядом. Знала, что вряд ли получится. Меня никогда такому не учили. Я просто не смогла бы, как та эльфийка из фильма, смотреть на своего мужчину как на единственную радость в своей бесконечной жизни. И все же подняла ресницы. Я смотрела на него, мечтая, что он, несмотря на то, что мужчина, несмотря на то, что по определению не сможет догадаться о моих чувствах по одному только взгляду — всем же известно, как медленно они соображают, эти мужчины, — поймет. Я смотрела и, поддавшись порыву, прижимала ладонь к его щеке, склонялась к губам, да, склонялась, хоть никогда и не жаловала поцелуи, которые так нравятся светлым.
— Научи меня, — попросила. Да, да — попросила мужчину. Это почти унизительно. Но так как на фоне всего услышанного мной вчера и сегодня только «почти», я справилась. Не впала в подлинную ярость, что мне пришлось идти на это. И моим призом стали его недоумение, а потом и поцелуй.
Меня целовал мужчина. Нет, не так. Меня целовал мужчина, с которым я уже делила постель и который, несмотря на это, еще ни разу так меня не целовал. Он немногословен. Я это поняла, когда, так ничего и не сказав на мою просьбу, он подхватил меня на руки, и я только успела удивиться его силе, одернуть себя, подавив порыв ударить и твердо встать на ноги, чтобы иметь возможность отразить любое нападение с его стороны. Я убедила себя, что этого не последует, и позволила отнести себя на кровать.
Он опустил меня на нее так бережно, что на секунду закралось подозрение, будто в этот момент он видел перед собой не меня, а кого-то еще. Это обидно. Снова появилось желание ударить его, разбить в кровь губы, которыми он еще совсем недавно так непривычно меня целовал. Но я сдержалась и вспомнила слова Андрея, который наставлял меня перед киносеансом: «Если тебе что-то не понравится, прежде чем злиться, лучше скажи об этом. Возможно, ты просто что-то не так поняла…», — вот что он сказал. Поэтому я притянула Марфинуса к себе, заставила уткнуться лицом мне в шею и спросила, шепча ему на ухо и честно стараясь, чтобы голос звучал без злобы:
— Ты представляешь на моем месте кого-то другого?
— Даже если бы мог, то не стал бы, — ответил он.
Поднял голову и снова поцеловал. Провел ладонью вдоль моего тела, но так осторожно, так не похоже на то, как он когда-то уже делал это, в тот раз, когда я его заставляла. Сейчас он всего хотел сам. Я разрешила. Это так странно и в то же время удивительно. И теперь, кажется, поняла, что такое нежность и почему он так хотел, чтобы в его жизни была именно она. И я желаю, чтобы она была в нашей жизни. В нашей, да, теперь поверила, что так будет правильно. Подумала об этом и медленно, боясь его лишний раз спугнуть, обидеть, надавить там, где не нужно, начала отвечать.
Это удивительное чувство. Он так чутко реагировал на каждое прикосновение, что я сама не понимала, откуда у меня в горле появился ком и почему намокли ресницы. Он собрал мои слезы губами, и от этого жеста внутри меня не родилась злость. Все плавилось перед глазами, плыло. Внутри горело. Я знала только один способ потушить этот пожар. И все же, не торопила его, своего мужчину. Дала ему возможность насладиться своей властью над моим телом, не претендуя властвовать над ним самим, пока не претендуя. Не в постели. Не сейчас.
И все произошло так, как хотелось ему. Очень нежно и очень медленно. Совсем не было тех резких движений, которые мне так знакомы, совсем не было боли: ни для меня, ни для него. Да, я впилась в его плечи ногтями, но в этот раз специально следила за тем, чтобы не ранить его. Только в конце, когда контроль почти полностью исчез, чего со мной никогда не случалось раньше, оставила на его влажной от пота спине несколько неглубоких царапин. И когда мы, остывая, уже просто лежали рядом в одной постели, не спешила его прогнать, как сделала раньше, слизывала соленые красные капли с этих кровавых полосок и видела, как блаженно он улыбался мне, не открывая глаз.
И, забегая чуть вперед, хочу сказать, что то чувство, с которым мы на одном дыхании прожили всю эту невероятную неделю, нашло себе оправдание поздним вечером, перед родительским днем, когда в моих покоях без предупреждения появилась Великая Мать Дома Рим-Доль, мама. Я сидела на коленях своего мужчины, он перебирал мои пальцы, иногда подносил к губам мою руку и целовал по пальчику. Я позволила ему. За последние дни столько всего ему уже позволила, что такие жесты с его стороны, как притянуть меня к себе на колени или поцеловать, когда я этого совсем не жду, не рождали во мне ни злости, ни отторжения. Марфинус свято соблюдал нашу договоренность, позволяя себе все это только за закрытыми дверями нашей с ним спальни. Да, теперь именно нашей. И когда он поднимал на меня глаза — а я все еще не замечала, что мы уже не одни в этой комнате — и шептал, вынуждая задыхаться от нежности: «Я умру за тебя…» Да-да, те самые слова, которые мой отец так и не сказал моей матери. Когда она заговорила, ее властный голос, разрезающий тишину, вынудил меня вздрогнуть и забыть об ответе.
— Так вот зачем ты меня позвала.
Мы вздрогнули одновременно, я вскинула глаза на Великую Мать, Марфинус, которого мне теперь так привычно звать просто Марфой, слишком сильно сжал мою ладонь, почти причинив мне боль, но те слова, которые он произнес до того, как я успела заговорить, поставили в тупик не только меня, но и Главу Первого Дома, мою маму.
— Я убью за тебя, — заявил он, адресуя эти слова мне, но глядя на нее, — даже если, для того чтобы быть с тобой, придется убить Великую Мать.
Первой моей мыслью стало, что убить на самом деле придется, но не ему, а мне. И меня по-настоящему испугала отрезвляющая мысль, что я готова убить за эти слова не его, хотя за свою дерзость он заслуживал больше чем смерти, о нет, я всерьез подумала о том, что для того, чтобы сохранить его, готова убить ее. Да, да, готова убить собственную мать, Владычицу Первого Дома. И что самое страшное, она видела это по моим глазам, когда я соскользнула с его колен и встала рядом со своим мужчиной, поднявшимся из кресла.
— Наверное, тебя можно поздравить, — после паузы, показавшейся бесконечной, сказала она, обращаясь ко мне. — И наверное, мне следует тебе завидовать.
Вот только когда она шагнула к нему, я заступила ей дорогу и отвела руку в сторону, в любую секунду готовясь обратиться к клинку. Но мама не сделала попытки убить моего мужчину, непокорного мужчину ее Дома, нет. Она просто посмотрела на него через мое плечо и тихо, но угрожающе проронила:
— Обидишь ее — уничтожу, — выдержав положенную паузу и дождавшись его кивка, который я не видела, но чувствовала так же остро, как и его дыхание в своих волосах, она добавила уже для меня: — Жду вас завтра к завтраку. Мы со жрицами остановились в третьей комнате северного крыла учительского этажа главного корпуса.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
