— А ну-ка, Софья Ивановна, где наша лаборантка? Давайте поглядим, что у нее за кровь? Нам ведь немного нужно, чтоб только до госпиталя поддержать.
Кровь у Оли оказалась такая же редкая, особая, какая была у Виктора, — первая группа.
И у новенькой медсестры Нины тоже оказалась первая группа. Поэтому у девочки кровь не взяли, а взяли у Нины. А про Олю забыли, и она все видела.
…Очнувшись, Буйвол-Кот повернул голову и увидел карие глаза, обращенные прямо к нему. Что-то очень знакомое было в этих глазах, и он попытался вспомнить, где встречал раньше эти глаза, но память отказывала ему. Виктор открыл рот, чтобы спросить, попробовал приподняться, но острая боль лишила сто сознания.
Испуганная тем, что раненый снова потерял сознание, Оля заволновалась:
— Он будет жить? Будет?
Софья Ивановна, довольная исходом операции, начала объяснять:
— Если ничего не случится в дороге и он вовремя попадет в госпиталь, то будет…
— Что значит «то будет»? — сердито поправил ее хирург. — Обязан, раз Нинина кровь теперь в нем течет! Обязан, дочка! — И, ласково потрепав Олю по щеке, добавил: — Вот если бы ты его не нашла, то никакая кровь ему не помогла бы. Видишь, как получилось, в один день солдат двумя сестрами обзавелся. Успокойся теперь, иди домой.
Оля вдруг почувствовала такую слабость во всем теле, словно это у нее взяли сегодня кровь, а не у Нины. В голове гудело, перед глазами мелькали цветные кружочки и палочки, руки и ноги не слушались. Кто-то подал ей тяжелый тулуп. Она с трудом натянула его и тут откуда-то издалека услышала:
— Лосева! Сестренка! Подожди!
Оля обернулась. К ней подошла медсестра Нина и протянула что-то на ладони.
— У него в кармане было, — донеслось до Оли, как сквозь пелену. — Видишь, пробито пулей и залито кровью. Ты сохрани на память. Может, он заедет после госпиталя.
Девочка взяла маленькую вышитую подушечку, в какую обычно втыкают швейные иголки, и машинально сунула и глубокий карман тулупа.
ЧЕРНЫЕ ТАНКИСТЫ
Весь следующий день была такая тишина, что от нее хотелось спрятаться. Казалось, поблизости не осталось ни одной живой души. Оля, Евдокия Павловна и Шурочка от напряжения не могли ничего есть, до сумерек молча просидели в маленькой комнате, вздрагивая от каждого шороха.
И только когда стало совсем темно, Шура осмелилась всхлипнуть:
— Молочка-а!
Оля спохватилась:
— Ох, а козу-то я не доила сегодня!
— Тш! — испугалась мать. — Кто-то идет! Слышите, Динка ворчит.
Они затаили дыхание.
Собака действительно ворчала и тихонько взвизгивала.
— Кто-то знакомый, — прошептала Оля. — А то рычала бы. Они опять долго прислушивались. Но, кроме жалобного поскуливания овчарки, ничего не услышали.
— Никого нет, мама! Динка есть просит, — громко сказала Оля и зажгла лампу. — Пойду покормлю ее и Катьку подою.
— Ох, не ходи, дочка, не свети на улице, — удержала ее за подол Евдокия Павловна. — Ведь немцы уж где-нибудь здесь.
— Они, наверное прошли мимо. С дороги-то наш дом не видно. Ну ладно, ладно, не бойся, мама. Я в потемках все сделаю. — Оля поставила лампу на подоконник. — А то Катька с голоду заорет, собака залает и выдадут нас.
Евдокия Павловна согласилась отпустить девочку. Оля пошла в сарай, но, прежде чем взять сена, ощупью проверила, на месте ли ракетница. Потом уже с сеном заспешила к Катьке. По пути шепнула Динке:
— Подожди немножко, скоро и тебя накормлю.
Собака обрадовалась, забила хвостом, лизнула хозяйкину руку.
Пока доила козу, Оля почему-то вспомнила «войну», ту, в какую они с Шурой играли с девчонками и мальчишками — детьми больничных служащих. Больница сейчас казалась такой далекой, что было даже странно думать о Витальке, Галс, Тамаре и Коле, с которыми целыми днями бегали по лесу, полю и берегам пруда. Теперь не побежишь к дому больничных сотрудников, не постучишь в окно, чтобы вызвать ребят на улицу. Да и не соберешь их: Галька, Тамарка и Колька эвакуировались с бабушкой. А Виталька небось сидит и дрожит, как Лосевы, и тоже ничего не ест от страха. А может, у них уже фашисты? Бедный Виталька!
А как он вырезал из досок «оружие» — наганы, сабли, кинжалы! Один такой кинжал Шурочка обгрызла до самой рукоятки. Они как-то играли зимой в лесу. Мама так укутала Шурочку — она часто простужалась, — что ей трудно было ворочаться. Малышка числилась у «красных»; Виталька — командир, Оля — комиссар, Шура — красноармеец. Командир и комиссар теснили «синих» — Кольку, Галю и Тамару, — обратили их в бегство, и Шура безнадежно отстала, завязла в сугробе. Воюющие стороны увлеклись, убежали в глубь леса, а «красноармеец», не дозвавшись старших, села под огромным кустом орешника и, чтобы не плакать, принялась грызть свое деревянное оружие. Нашли ее спящей с одной рукояткой «кинжала» в руке. Виталька страшно рассердился — он так старался, вырезая «настоящий кортик»! — и приказал не принимать больше «труса и предателя» в Красную Армию.
Скоро Шуру простили, снова приняли в «красные», и она больше не грызла оружие, а просто засыпала в сугробе под каким-нибудь кустом.
Вспомнив об этом, Оля невольно улыбнулась и прошептала козе:
— Какие же мы глупые, Катька! Войны не было, так мы ее выдумывали. А что вот теперь надо делать? Война-то совсем не такая.
Вернувшись в дом, она увидела, что Шура нашла черствую лепешку и жадно грызет ее, подставив под подбородок ладонь, чтоб не рассыпать крошки. Мать одобрительно глядела на нее и тихонько сетовала:
— Надо бы лепешек напечь, а мы просидели без дела. Теперь, если замесить, только к утру подойдут.
— Я больше не буду, мам. — Шура с усилием разломила остаток хлеба, бросила в рот, а кусочки протянула Евдокии Павловне: — Это вам, я молочка попью.
— Ешь, ешь, доченька, Оля сейчас картошки сварит. Да еще огурцы соленые остались. Как там, — обернулась Евдокия Павловна к старшей дочери, — никого не видно?
— Никого. Может, они какой другой дорогой прошли, — ответила девочка. Ей было досадно, что расставленные на шоссе мины не подорвали ни одного танка или транспортера, а ее ракетница лежит в сарае без пользы.
Это чувство досады не покидало девочку весь вечер. Она покормила Динку, сварила картошки, замесила тесто и все думала: «Они убили Женю, Таню, тетю Грушу и еще сколько людей. Виктора еле спасли. А сами и не идут сюда. Что же, мины зря стоят и ракетница останется без дела? Где же они прошли? И как же им отомстить?»
Поужинав молоком, картошкой и солеными огурцами, Лосевы, опять все вместе, не раздеваясь, улеглись на полу. Но никак не могли уснуть. Все прислушивались затаив дыхание, все перешептывались и вздыхали. Наконец Шурочка сонно засопела, вслед за нею уснули и Оля с Евдокией Павловной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
