– Вы все-таки женщина, – бледно улыбнулся Рудольф, на миг утратив обреченность во взгляде. – А он молодой и весьма своевольный человек. Снизойдите к укрепившимся в его разуме порядкам; он и без того, я думаю, переступил через многое, приняв вас почти как равную. Кроме того, он и в этом, как во всем прочем, сам по себе; Рупрехт и в бою таков, и в быту, и потому, быть может, до сей поры не обзавелся друзьями ни с кем из моего рыцарства. Душой компании его назвать нельзя.
– Уж с этим не поспоришь, – согласилась Адельхайда недовольно и вздохнула, решительно поднявшись: – На этом я прерву нашу беседу, Ваше Величество. И в самом деле, не следует мне надолго задерживаться в ваших покоях… Не смейте поддаваться унынию, прошу вас. Мы справимся. Вы справитесь.
Тот промолчал, лишь одарив ее скептическим взором, и на ее ободряющую улыбку не улыбнулся в ответ.
«Рудольф сдает… Будь проклята человеческая слабость», – угрюмо подумала Адельхайда, шагая по пустому коридору. Та слабость, что пригибает к земле дух короля и Императора, что позволяет управлять, словно стадом, огромным населением огромной страны, что вселяет в головы поместных управителей эти гнусные мыслишки… Та слабость, что сейчас приоткрывает мало-помалу двери для отчаяния, стучащегося в душу самой госпожи фон Рихтхофен, которая ведь тоже не железная, которая тоже всего лишь человек, тоже устала, почти уже предельно вымоталась душевно, морально, физически…
«Бросить все», сказала Лотта?.. Ведь никто не станет порицать, удерживать, принуждать… Но почему тогда эта мысль ни разу не укрепилась в разуме как нечто, что можно рассматривать всерьез? Как это Курт сказал тогда, в Ульме… «В очередной раз убеждаюсь в правоте своего помощника, который утверждает: “Ткни в любого в Конгрегации – каждый будет с прибабахом”». Видимо, правы они оба. Иначе чем объяснить тот факт, что ее не раздражает то, что раздражало бы любую нормальную женщину, не удручает то, что должно удручать…
Не пугает то, что должно пугать.
– Встряхнись, – шепотом повелела Адельхайда себе самой, остановившись перед тяжелой украшенной дверью, и, переведя дыхание, осторожно, но настойчиво постучала.
Фон Люфтенхаймер отпер почти сразу; в первый миг в его глазах мелькнуло удивление, тут же исчезнувшее без следа, и он отступил, пропуская гостью внутрь.
– Видимо, произошло нечто из ряда вон, – предположил он напряженно. – Новости?
– Думаю, ничего такого, что вы не знали бы сами, Рупрехт. Знали, но не сказали мне. А ведь мы с вами условились.
Тот не ответил, глядя на нее молча, пристально, долго, и, помедлив, развернулся, неспешно пройдя к столу посреди своей комнаты.
– Присядьте, госпожа фон Рихтхофен, – попросил он внезапно тихо и устало, походя тронув кончиками пальцев спинку высокого стула. – Я скажу вам то, что знаю, но о чем пока не говорил.
Адельхайда стояла на месте еще мгновение, глядя в спину юного рыцаря, и медленно приблизилась, сев к столу и замерев в ожидании. Фон Люфтенхаймер раскрыл дверцу шкафа – старого, помнящего, наверное, гостей еще прежнего владельца дворца – и возвратился к столу с двумя кубками в одной руке и бутылкой темного стекла в другой.
– Знаете, что это за вино, госпожа фон Рихтхофен? – спросил он все так же тихо, сев напротив и поставив кубки и бутылку перед собой. – Это яблочное вино из нашего поместья, последнее вино урожая того года, когда моя сестра вместе с отцом уехала в Ульм. Когда осталась эта последняя бутылка, я сохранил ее, чтобы вскрыть, когда наша семья снова соберется вместе. Но Хелена умерла. Погибла. Смысла в моем ритуальном жесте больше нет, и я бы хотел, чтобы этого вина со мною выпили вы. Почтив память о ней и еще раз помянув тот день, когда вы сами сумели избежать ее участи – благодаря этому инквизитору, или везению, или благоволению Господню…
– Думаю, всему вместе, – отозвалась Адельхайда, взяв придвинутый к ней кубок, и рыцарь кивнул, налив вина себе:
– Наверное, вы правы… Так значит, в память моей сестры и за ваше благополучие! – провозгласил фон Люфтенхаймер, разом ополовинив кубок.
Адельхайда отпила несколько глотков, с удовольствием ощутив знакомый с детства аромат немецкого яблочного вина. Все-таки этот нехитрый напиток всегда нравился ей больше, чем дорогие заграничные вина, каковые полагалось выставлять к столу каждому уважающему себя представителю высокой знати…
– А теперь, – глядя в кубок перед собою, медленно проговорил фон Люфтенхаймер, – я хочу спросить вас. Когда, а главное – как вы все поняли, госпожа фон Рихтхофен?
Несколько мгновений протянулись в тишине, разбиваемой лишь редкими голосами припозднившихся осенних птиц за окном, и рыцарь медленно поднял глаза к гостье, встретившись с ее внимательным взглядом теперь уже прямо и открыто.
– Глотните вина, – предложил он ровно. – Я знаю, вы его любите, и ради такой беседы я счел возможным пожертвовать этой памятной бутылью. Глотните, а после, я надеюсь, вы все-таки удовлетворите мое любопытство.
– О, – произнесла Адельхайда наконец и, помедлив, без церемоний осушила до дна, отставив кубок в сторону. – Я всегда говорила Рудольфу, что вы крайне неглупый юноша. Вы подтвердили, что я не ошибалась на ваш счет.
– Счастлив вас порадовать, – церемонно кивнул фон Люфтенхаймер, снова наполнив оба кубка и придвинув вино к собеседнице. – Прошу вас… Итак? На мой вопрос вы ответите или же предпочтете продемонстрировать мне один из своих смертоносных приемов, о которых я так наслышан?
– Во-первых, меня вам явно перехвалили, кто бы ни был вашим источником, Рупрехт, а во-вторых, мне отчего-то кажется, вы не настроены бежать, нападать или как-то иначе провоцировать меня на нечто подобное.
– Да, – с показным сожалением вздохнул рыцарь. – Не ради драки же я откупорил эту бутыль. Так я слушаю вас, госпожа фон Рихтхофен. Как вы смогли понять и когда?
Адельхайда неспешно поднесла кубок к губам, на сей раз лишь пригубив, и, снова отставив его на стол, кивнула:
– Хорошо, коли уж так – можно и побеседовать… Что ж. Отвечу вам: первые подозрения появились почти сразу.
– Я надеюсь, теперь вы не станете приукрашивать собственные возможности? – уточнил фон Люфтенхаймер с подозрением, и она улыбнулась:
– Что вы. Ведь смысл таких бесед – наконец-то высказать правду глаза в глаза, ведь так, Рупрехт?.. Да, вы в первый же день дали мне повод заподозрить в вас не просто сообразительного юношу, который в силу своей наблюдательности раскусил королевского агента…
– И конгрегатского, – многозначительно напомнил рыцарь, и Адельхайда кивнула, тщательно следя за собственным спокойствием:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
