За императором следовал второй воин с факелом, камергер Иоахим и слуга-араб с корзиной, в которой находились кисти винограда, апельсины, кувшин вина и серебряная кружка. Сегодня император хотел проявить милость к заключенным. За поворотом открылся темный коридор с несколькими низкими дверями по обе стороны. В одной из них, в глазке, императору почудился чей-то тревожный взгляд.
— Которую камеру прикажешь открыть? — спросил тюремщик, толстый, с опухшим красным лицом и узкими глазами-щелками под нависшими щетинистыми бровями.
— Где находится Пьетро де ла Винья? [138]
— Имена заключенных мне неведомы. Мне говорят только их номера.
— В девятой камере, — сказал камергер Иоахим.
— Она в конце второго коридора.
Все двинулись дальше, в боковой узкий проход, еще более сырой и темный. Глухой шум раздался впереди в темноте. Большие рыжие крысы, прыгая одна через другую, с писком метнулись навстречу, под ноги шедшим, и быстро разбежались, исчезая в щелях между плитами, метнув черными голыми хвостами.
— Бесовское отродье! — проворчал тюремщик. — Я приносил несколько котов, так проклятые крысы их загрызли и сожрали.
Небольшая низкая дверь в девятую камеру подалась с визгом после сильного нажима плечом угрюмого тюремщика. Узкий подвал, сложенный из каменных плит. На стенах еще кое-где сохранилась штукатурка, густо покрытая зеленоватой плесенью.
Вдоль стен повисли восемь заржавленных железных цепей с кандалами. В дальнем углу сидел на соломе человек. Он поднялся, зазвенев цепью, которой одна его нога была прикована к стене. Шатаясь, он ухватился за стену худой, костлявой рукой. Старик с длинными, седыми, пожелтевшими космами, ниспадавшими на плечи, полуприкрытые отрепьями истлевшей одежды, он застыл, как бы прислушиваясь. Вместо глаз зияли две гноящиеся красные впадины. Все с ужасом и жалостью смотрели на изможденного старика, похожего на выходца из могилы. В воцарившейся тишине слышалось только потрескивание горящих факелов и шипение капель смолы, падавших на сырой пол.
— Здравствуй, Пьетро де ла Винья! — с трудом выговорил император.
— Кто вы? — хрипло спросил узник. — Зачем пришли? Неужели, чтобы привести в исполнение последнюю милость августейшего императора? Я давно всеми забыт, даже смерть не приходит за мной, чтобы увести в царство теней.
— Он безумный… — прошептал тюремщик. — Уж столько лет каждый раз, как я приносил ему пищу и воду, он все время разговаривает один, воображая, что у него полная камера людей.
— А помнишь ли ты свое имя? — спросил император.
— Теперь я только девятый узник, единственный оставшийся в живых в этой каменной щели, безымянный мечтатель.
Император, взволнованный, прикрыл глаза рукой, сделал знак камергеру, чтобы тот продолжал разговор с узником.
— Наш великий августейший император, как всегда, захотел проявить свою милость. Он прислал тебе вина и плодов.
— Я до глубины души признателен моему августейшему владыке за его новую милость, хотя время сделало меня безразличным к мирским радостям.
— Почему ты говоришь: «новую милость»? — спросил император. — Какие же раньше ты видел его милости?
Старик вздрогнул и как-то насторожился, ему послышалось что-то знакомое в голосе.
— Самая великая милость, мне оказанная, — та, что император разрешил мне пребывать в этом приюте чудесных встреч.
— Каких встреч? С кем?
— Когда судьба сыграла со мной горькую шутку и после того, как я занимал одно из первых мест в империи, я был ввергнут в мрачную клоаку, я сказал себе: «Все к лучшему. Это испытание моего мужества. Я не покорюсь судьбе и не впаду в уныние, которого ожидают мои враги…» И тогда я создал себе собственный прекрасный, сказочный мир, в котором начал жить, не зная границ между веками, странами, народами.
— Я же сказал, что он безумный, — пробормотал тюремщик.
— Говори, говори дальше, — приказал, задыхаясь от волнения, император.
— Со мною вместе к этой стене были прикованы восемь человек: один патер, провозгласивший в церкви, что наш великий император трижды проклят его святейшеством папой Григорием, и призывавший богомольцев также проклинать нашего благодетеля Фридриха Второго. Затем два удальца, в пьяном виде бранившие в таверне нашего милостивого покровителя. Один морской пират, два купца, обманывавшие народ, аптекарь, продававший зелье для вызывания дьявола, и, наконец, монах, ходивший по базарам, проповедуя, что настали последние времена и в мир явился антихрист в лице императора Фридриха.
— И все они были казнены?
— Нет. Хуже. Они умерли здесь от уныния, от слез, от того, что разучились смеяться, постепенно видя смерть одного за другим, а я, ослепленный по милости императора, от этих ужасов был избавлен. Все они бранили и проклинали того, кто посадил их на цепь в подземелье, а я его восхвалял и благодарил за щедрость, сочиняя и записывая радостные песни.
— Записывал? — удивился император. — На чем же ты писал их?
— Я их записывал осколком кремня на заплесневелой стене. Теперь я знаю, что они не умрут, что они останутся жить после моей смерти, и юноши и девушки будут повторять их.
С удивлением слушал император речь старика. Он приказал факельщику подойди поближе и пытался прочесть каракули, выцарапанные на стене дрожащей рукой слепого. Записей было много, но известковые капли, медленно стекавшие по стене, смывали драгоценные строки.
— Мне трудно прочесть твои песни, — сказал император. — Время их быстро смывает. Может быть, ты их помнишь? Скажи нам ту, в которой ты восхваляешь императора Фридриха за милость, оказанную тебе. Как все это необычайно, — шепотом промолвил он, обращаясь к камергеру.
— Конечно, я помню многие свои песни. Слушай! — И старик с глубокой взволнованностью и страстью прочел:
Великим ты себя считаешь, император.А слышен ли тебе насмешки тонкой свист?Безжалостный тиран, надменный триумфатор,В народе шепчутся: «Он дьявол, Антихрист».
В исканьях же твоих заслуги несомненны:Востока дивный мир открыл ты для веков,Переведя канон бессмертный АвиценныИ в школы пригласив арабских мудрецов.
Ты выжег мне глаза. Замкнув в темнице тесной,Меня послал ты в мир незримый и чудесный,Куда пришли Гомер, Анакреон, Спартак…
В безумстве грез моих они, приняв участье,Беседами со мной давали столько счастья,Что стал лазурным днем мой долголетний мрак.
Изумленный пламенной речью узника, Фридрих прошептал:
