Фицеку. Двадцать крон за репортаж.
Будапешт. 17 декабря 1917 года.
Главный редактор Миклош Лазар».
Не успел еще Мартон притворить за собой обитую войлоком дверь, как за спиной его уже послышалось:
— Квартира Флакса? Алло? Прошу к телефону господина Флакса-старшего. Говорит главный редактор «Южной газеты»…
5
Прежде чем пойти в кассу, Мартон бросился домой, чтобы показать свой первый гонорарный расчет. За деньгами пошел только вечером — получил двадцать штук новеньких, еще слипшихся бумажек. Мартон стоял и смотрел на кассира: мол, что он скажет? Такой молодой, а уже гонорар получает!
Но кассир не понял, в чем дело, и спросил:
— Я что, недодал вам? У вас есть и второй расчет?
— Нет.
— Так в чем же дело?
Мартон повернулся. За спиной его стоял человек тоже с чеком в руке. Мартон узнал его: это был Ене Алконь, с которым он лежал вместе в больнице после «бесплатного отдыха».
— Ой, как я рад… Вы тоже здесь работаете?
— Да, да. Я тоже рад… Слышал уже про вас… Хотел даже встретиться, но весь месяц работал ночным редактором. Только вчера перешел на дневную работу. Подождите, я получу деньги, и, если вы не против, проводите меня домой.
Они прошли мимо рулонов бумаги, на которые, как еще неделю назад казалось Мартону, усаживались верхом сотрудники редакции «Южной газеты» и мчались по всей стране, провозглашая глаголы истины.
«Боже, как меняются взгляды у человека!..»
6
Был декабрьский вечер. Сырой туман предвещал дождь или снег с дождем. Они побрели по улице — высокий юноша и низкорослый Ене Алконь. Радость встречи воодушевила Мартона. Он забыл про разочарование последних двух недель. Ему казалось, что в Алконе он найдет опору. И Мартон был счастлив. Журналист пробудил у него в памяти стихи Ади, вечерние поезда, песню «Злые ветры дуют, матушка родная», И Мартон, правда невольно преувеличивая свое воодушевление, заговорил о газете — «орудии справедливости», так же, как говорил в те дни, когда еще только решил стать журналистом.
Алконь поначалу терпеливо слушал его, тактично расспрашивал о том, как прошли первые две недели в газете, но потом беспощадно напал на Мартона.
— Журналистом хотите стать? Говорите, прекрасная профессия? Бегите отсюда, сынок, пока не поздно! Да знаете ли вы, кто такой журналист? Молчите! Вы ничего не знаете! Журналист — это шлюха!
Мартон вздрогнул. В больнице Алконь никогда так не выражался.
— Вы думаете, журналист пишет о чем хочет, борется за справедливость? Не обижайтесь, сынок, но вы, как говорит Гамлет, — грандиозный осел. Да знаете ли вы, на какие шиши существует «Южная газета» и на что так роскошно живет господин главный редактор? На то, что он не помещает в газете… Вам он дал двадцать крон? Превосходно!.. А сам положил в карман тысячу за то, что согласился не поднимать шума из-за дела Флакса. Вы принесли факты, скандальные факты!.. И что же вы думаете, завтра будет помещена ваша статья? Да ни за что на свете! Завтра в газете будет другая статья. Я написал ее! Поняли? Я ее написал! — с такой болью произнес Алконь, что Мартон взял его под руку. — И в ней сказано, что Оскар Флакс честный, но заблудший молодой человек, и он искренне раскаивается во всем. И недостачи у него вовсе не полтора миллиона, а только полмиллиона, и что семья протянула уже руку помощи этому, в сущности, добросердечному молодому человеку, который большую часть денег тратил на покупку произведений искусства, чтобы поддержать художников. Благородная страсть и так далее. Старик Лорд взял обратно свой иск. Полиция уже отпустила Флакса. Бегите отсюда, сынок!.. Журналист — шлюха!.. И я тоже шлюха.
Страшно было слушать все это. Мартону хотелось уже сказать: «Не сердитесь, что я доставил вам столько неприятностей с этой растратой». Но одновременно он подумал: «Нет, я ни в чем не раскаиваюсь. Будь что будет!.. Выхода нет!»
Они дошли до улицы Севетшег. Гнев Алконя постепенно улегся и обратился в грусть. Алконь улыбнулся юноше.
— Помните? — спросил он. — В больнице вы сказали, что живете на этой улице.
— Помню! — сказал Мартон. Он был растроган и покраснел. — Вы, наверное, не знаете, что сидели вместе с моим отцом на улице Марко. С Ференцем Фицеком?
— Правда? А ведь верно, его звали Ференц Фицек. Да, да! Так это ваш отец?
— Да.
Алконь засмеялся как-то славно и по-дружески.
— Теперь мне понятно, от кого вы унаследовали это… — И Алконь ткнул пальцем в голову Мартона. — Ну, ладно… Он порядочный человек. Я о вашем отце говорю. Что с ним?
— Отправили на итальянский фронт.
— Не может быть!.. Так ведь он сказал, что работает в Пеште, что его зачислили в воинскую сапожную мастерскую.
— Верно. Так оно и было поначалу. Только работал он не в Пеште, а в Коломые. Но не захотел шить башмаки из ворованного материала офицерам и их женам. И погнали его на фронт.
— А теперь?
— Теперь?.. Теперь он часто приезжает в отпуск, и не то чтобы в отпуск, а… не сопротивляется уже… шьет башмаки из военных материалов и привозит их в Пешт или куда-нибудь в провинцию офицерским женам.
— Короче говоря, шлюхой стал.
Мартон молчал. Они стояли у ворот дома Алконя.
— Скажите, пожалуйста, а с вами как же было? Потом… После того?.. — спросил вдруг юноша.
— После тюрьмы? Что ж, был суд… Осудили… Отсидеть я обязан после войны. Забрали в армию… А «Южная газета», Миклош Лазар вступились… И освободили меня от военной службы… и… И я тоже стал военным сапожником…
— Господин Алконь, вы мне только одно, пожалуйста, скажите: писатели тоже такие?
— Писатели? Смотря кто…
— Видите ли, я был в «Эстенде». По почте пришел вдруг проспект на четырех страницах, и в нем предлагалось Ференцу Фицеку и его почтенному семейству подписаться на самый лучший венгерский журнал, И еще было сказано, что в журнале печатаются произведения сорока венгерских писателей и что журнал покровительствует молодым талантам. «Что ж, — подумал я, — я молодой». Правда?.. И талантливый… Во всяком случае, так мне кажется, — тихо добавил Мартон. — Видите ли, с тех пор, как мы с вами лежали в больнице, я написал много стихов. В тетрадку… За три года… И отнес их в редакцию «Эстенде». Вы ведь знаете ее, правда? Она помещается на проспекте Ракоци, в здании «Пешти напло». Попал я к очень красивой секретарше и сказал ей: «Я принес стихи господину главному редактору». — «Господину барону…» — поправила меня секретарша. Знаете, меня это очень удивило, потому что под проспектом стояла подпись не барона, а
