не знаю.
— Но ты ведь подумал так, скажи?
— Ну-у, да. Я так подумал.
Он снял шляпу, вынул бумагу Кихады из-под внутренней ленты, развернул, прочел, снова сложил по сгибам, положил обратно в шляпу и надел ее.
— А тебе это не нравится, так?
— А кому это понравится?
— Ну не знаю. Ч-черт.
— И как ты думаешь, что бы на нашем месте сделал отец?
— Сам знаешь, что бы он сделал.
Бойд вынул изо рта травинку, продел ее в петельку клапана на кармане изодранной рубашки, согнул ее в кольцо и завязал узлом.
— Ага. Но его нет, и он не подтвердит, ведь так?
— Не знаю. Иногда мне кажется, он всегда будет с нами.
На следующий день к полудню, гоня перед собою коней, они въехали в Бокилья-и-Анексас. Бойд остался с лошадьми, а Билли сходил в лавку, купил сорок футов четырехмиллиметрового шнура из сизальской пеньки{66} на оголовья. Когда вошел, женщина за прилавком отмеряла материю, сматывая с рулона. Придерживая край ткани подбородком, она растянула ее на длину руки, а потом отрезала ножом по линейке, сложила и придвинула по прилавку молоденькой девушке. Девушка нехотя выпустила из кулачка свои деньги, среди которых были серебряные песо и скомканные бумажки, медяки и даже старинные тлакос,{67} женщина отсчитала нужную сумму, поблагодарила ее, и девушка ушла, зажав сверток с тканью под мышкой. Когда девушка вышла, женщина подошла к окну и долго смотрела ей вслед. Она сказала, что материю девушка купила для своего отца. Билли отозвался в том смысле, что из нее получится хорошая рубашка, но женщина сказала: нет, материя пойдет не на рубашку, а на обивку гроба. Билли бросил взгляд в окно. Женщина сказала, что семья этой девушки небогата. А всех этих глупостей она набралась, работая у жены асьендадо, вот и потратила теперь все деньги, что копила на boda.[386] Девушка со свертком ткани под мышкой уже перешла к этому времени улицу. На углу стояли трое мужчин, которые при ее приближении отвернулись, но, когда она прошла, двое стали смотреть ей вслед.
Братья сидели в тени беленой глинобитной стены и ели завернутые в промасленные бурые бумажки фахитос, купленные у уличного торговца. Пес наблюдал. Пустую бумажку Билли скомкал, вытер руки о джинсы, достал нож и, раскинув руки в стороны, отмерил нужную длину шнура.
— Останемся пока здесь? — спросил Бойд.
— Ага. А что? У тебя где-нибудь свидание?
— А почему бы не перейти вон туда? Аламеда все-таки… бульвар, деревья…
— Ну давай.
— Как ты думаешь, почему они на коней свои клейма не поставили?
— Не знаю. Их уже, наверное, по всей стране раз двадцать перепродали.
— Надо бы нам свои поставить, а?
— Да чем же, интересно, ты их клеймить собрался?
— Не знаю.
Билли отрезал кусок веревки, отложил нож и согнул веревку по форме нахрапника. Бойд сунул в рот последний уголок фахито, сидит жует.{68}
— И что, интересно, они кладут в эти фахитос? — сказал он.
— Кошатину.
— Кошатину?
— Конечно. Ты заметил, как на нас пес смотрел?
— Да ну, не может быть, — сказал Бойд.
— А кошек ты на улицах видишь?
— Сейчас слишком жарко. Будут тебе кошки в такую жару по улицам шляться.
— А в тени ты их видел?
— Ну, где-нибудь, может, прячутся, где тень погуще.
— Да ты, вообще-то, здесь хоть сколько-нибудь кошек видел?
— Ты бы не стал есть кошатину, — сказал Бойд. — Да и смотреть, как я бы ее ел… Неужто смог бы?
— А вдруг?
— Да ну тебя.
— А что? С хорошей голодухи я бы…
— Но сейчас-то ты не такой голодный.
— С чего ты взял? Ты сам-то разве был не голодный?
— Ну, как бы да. Но теперь наелся. Но мы же ели не кошатину, правда?
— Нет.
— А если бы это была кошатина, ты бы это распознал?
— Ясное дело. И ты бы тоже. А ты вроде хотел перейти на бульвар.
— Тебя жду.
— А вот ящерица тоже, — сказал Билли. — Ее поди отличи еще от курятины.
— Ну тебя к черту, — сказал Бойд.
Они перевели лошадей через улицу под сень деревьев с побеленными снизу стволами, там Билли занялся примеркой оголовий, специально не обрезая волочащуюся лишнюю веревку, чтобы можно было на нее наступить, если конь вдруг решит гульнуть; Бойд улегся на выжженную жалкую травку, за неимением подушки положил голову на пса и уснул. Весь остаток дня на улице никто не появлялся. Билли надел на коней оголовья, привязал их и подошел к Бойду, тоже растянулся на траве и довольно скоро тоже уснул.
Под вечер одинокий всадник на коне, явно для него слишком хорошем, остановился на улице против бульвара, оглядел спящих и оглядел их коней. Наклонился, сплюнул. Потом развернулся и ускакал туда же, откуда явился.
Проснувшись, Билли приподнялся и поглядел на Бойда. Бойд лежал на боку, с псом в обнимку. Билли протянул руку, поднял валявшуюся в пыли шляпу брата. Пес открыл один глаз, посмотрел на него. По улице к ним приближались пятеро всадников.
— Бойд, — сказал он.
Бойд сел, стал шарить вокруг в поисках шляпы.
— Вон там, смотри, едут, — сказал Билли.
Встал, подтянул на Бёрде латиго, отвязал чумбур и со стремени взлетел в седло. Бойд нахлобучил шляпу и пошел туда, где стояли кони. Отвязал Ниньо, подвел к чугунной парковой скамье, встал на нее и перекинул ногу через спину животного — слитно, махом, не останавливаясь и не останавливая коня, — после чего повернул коня и, проехав между деревьями, выскочил на улицу. Всадники приближались. Билли оглянулся на Бойда. Бойд сидел на коне, слегка наклонясь вперед, ладони обеих рук положив на холку. Он нагнулся, сплюнул и вытер рот тыльной стороной ладони.
Приближались медленно. И на коней, стоящих под деревьями, даже не смотрели. Все молодые мужики, все вроде безоружны. Кроме одного, однорукого.
— А вот и наш приятель, — сказал Билли.
— Угу. Jefe.
— Вот не верится, что он такой уж большой хефе.
— Почему?
— Его бы здесь не было. Кого-нибудь прислал бы. Из остальных никого не узнаёшь?
— Нет. А что?
— Пытаюсь понять, много ли сабель в полку, с которым мы имеем дело.
Тот же самый человек в тех же сапогах с тиснением на голенищах и в той же плоской шляпе повернул перед ними лошадь вполоборота, будто собираясь проехать мимо. Но затем круто ее развернул. Остановился прямо перед ними и кивнул.
— Bueno,[387] — сказал он.
— Quiero mis papeles,[388] — сказал Билли.
Парни позади хефе переглянулись. Manco[389] смотрел изучающе. Спросил, вы, ребята, что — может, с ума сошли? Билли не ответил. Вынул
