– Я люблю.
– И из-за этой любви ты ее бросил? Вот просто взял и бросил?
– Я не бросал!
– Ешь, – рявкнула маменька. – И не возражай старшим! Ладно, в первый день тебя вызвали во дворец. Тут ничего не поделаешь. Во второй ты был занят неотложными делами. А дальше что? Мне доложили, что ночь ты провел в клубе. Весьма необычный поступок для влюбленного мужчины. Следующая прошла там же. Ты появляешься дома ненадолго, перебрасываешься со своей дорогой супругой парой слов и вновь исчезаешь. Куда? Неизвестно. Благо у нас не те отношения, чтобы она задавала вопросы. Это хотя бы избавляет меня от необходимости врать. А ты знаешь, что я не люблю врать!
Проклятье.
И этот полный укоризны взгляд, от которого душа переворачивается.
– Я решила, что все-таки твоя любовь… не столь уж и велика. Но тут ты отправляешь записку в «Вестник» с сообщением о свадьбе. О свадьбе, Чарльз!
– И?
– Следом ты должен представить жену обществу.
– Не понимаю.
– Мужчины, – маменька закатила очи. – Девочка понятия не имеет, как себя в этом обществе вести. Я не говорю уж о том, что у нее нет одежды. Не то что для представления, но даже обычной повседневной одежды. Не считая всего прочего. Но когда тебя волновали подобные мелочи?
Смешно.
Там… девушка или мертва, или скоро будет продана. И погибнет, как погибли другие, те, из огромной пещеры. Чарльз ведь помнит. И пещеру. И полуистлевшие саваны, в которых скрывались кости. И мрачный взгляд Орвуда.
Чувство неправильности, несправедливости происходящего.
Желание убить Змееныша снова.
А маменька про одежду. Неужели Чарльз нужен для того, чтобы портниху вызвать? Или от него ожидают разрешения?
– Купите, – произнес он раздраженно.
– Действительно, какой замечательный по простоте своей выход…
– Издеваешься?
– Скорее, пытаюсь понять тебя, дорогой. Ты говоришь одно, но действуешь так, что я начинаю сомневаться в твоих словах.
Маменька всегда умела донести до Чарльза, какой он идиот.
– Я могу отправить твое объявление. И даже вечер организую. Прием. Многие его ждут, а потому затягивать не стоит, да… и представлю твою жену обществу. А оно… оно порадуется, Чарльз.
И вовсе не за него.
И уж точно не за Милисенту.
– Скандалы с побегами всем уже надоели. Это скучно – постоянно обсуждать одно и то же. А вот твое возвращение. Твоя женитьба. Твоя жена. Она может стать отличным поводом.
– Мама…
– Кушай, дорогой. Мне кажется, что голод как-то очень уж сказывается на умственных способностях отдельных мужчин. Ничем иным я твое поведение объяснить не могу. Так вот… Ты ведь знаешь, на что способны оскорбленные леди. А многих твоя женитьба именно оскорбила. Они милы. Вежливы. И ядовиты. Что же касается твоей жены, то справится ли она? Сумеет ли ответить? Или вспыхнет, раз и навсегда расписавшись в собственной беспомощности?
– Я понял.
– Нет, дорогой. Ты только начал понимать. И то сомневаюсь. Это ты привез ее сюда. А потом бросил. Решил, что какие-то там другие дела важнее. Возможно, это и вправду очень важные дела, но они могут стоить тебе семьи.
Чарльз ел.
Молча.
И почти не ощущая вкуса, хотя голод вдруг проснулся, и он понял, что давно не ел вот так, спокойно и нормально.
– Я отправила с ней горничную, но куда она ушла, не знаю. Ей приносили какие-то письма, и я… Признаюсь, мне показалось, что так будет лучше.
– Что?
Маменька явно смутилась.
– Эта девочка… кто ее родители? Тут появлялся один… весьма своеобразного вида молодой человек.
– И ты его не впустила.
– Нас не было дома.
Дерьмо.
Какое же… и ведь Чарльз действительно виноват.
– Она и без того чересчур уж выбивается из нормы, а с такой родней… Побеседуй с этим человеком, Чарльз. Объясни, что если он и вправду желает своей сестре добра, то пусть держится от нее подальше. Высшее общество умеет… причинять боль.
Маменька знает.
И в глазах ее мелькнула тень этой боли. И… и наверное, это действительно важно. Наряды. Представления. Знакомства.
Правильное представление и нужные знакомства, но почему теперь это кажется Чарльзу таким… безнадежно пустым? Мнение всех этих благородных леди, которые будут разглядывать Милисенту с подчеркнутым недоумением. Их вежливость, холодная, как лед. Их взгляды.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Их…
Пестрая бестолковая толпа.
– Найди ей учителей, сын.
– Я…
– Я взяла на себя труд отписать мэтру Иденсу, что девочка пока занята. Ей нужно не магию постигать, а учиться вести себя за столом. Разговаривать. Ходить. Стоять правильно.
– А можно стоять неправильно?
– Еще как. Мы постараемся сделать ей лицо и прическу. С модисткой я уже говорила. Это будет сложно. Слишком нестандартная внешность, но… Чарльз, если ты не хочешь, чтобы твоя жена стала посмешищем, причем раз и навсегда, тебе придется постараться.
– Да, мама. Я тебя понял. И… – Чарльз поднялся. – Пожалуйста, больше не делай так.
– Как?
– Ты знаешь, мама. Письма. И Эдди всегда рады в этом доме. Ясно? Как будут рады и леди Элизабет. Я должен был вас познакомить.
– Не думаю…
– Должен, мама. Поверь, тебе она понравится.
Маменька фыркнула, но как-то так, не слишком уверенно.
– И не пытайся запереть Милисенту. – Он откинулся на спинку стула. Все же и вправду: стоило поесть, и жизнь обрела какие-никакие краски. – Все равно сбежит. А разыскивать еще и жену у меня нет желания. Что до остального, то мэтру я отпишу сам. С Кларенсом тоже побеседую, как и со слугами. Просто чтобы в будущем не было всяких там недоразумений с потерянными письмами или пропавшими приглашениями.
Маменька молчала.
Долго.
– А ты изменился, Чарльз.
– Это плохо?
– Нет. Просто… я рада, что вы вернулись. Но мне нужно время привыкнуть к тому, насколько вы изменились.
– И Августа?
К Орвудам Чарльз отправит записку. Вот только… надо ли? То есть отправить нужно, но попросить, чтобы не вмешивались. Самое простое, если и вправду речь пойдет об аукционе – а что-то подобное проскальзывало в клубных беседах, – выкупить девушку.
На это состояния Чарльза хватит.
Если же обращаться в полицию, то… Не то чтобы Чарльз испытывал какие-то сомнения. Отнюдь нет. Эдди прав. Если не высшие чины, то низшие всяко в курсе.
Похитителей они предупредят.
И… что потом? Хорошо, если аукцион просто отменят и девицу перепрячут. А если решат, что связываться с ней слишком опасно?
Нет, так рисковать нельзя.
– Да, дорогой. Ты и сам знаешь.
– Все еще ненавидит меня?
Маменька грустно улыбнулась.
– Она… она поймет со временем. Если то, что ты рассказал, происходило на самом деле…
– Сомневаешься?
– Августа уверяет, что ее супруг вовсе не чудовище… не был чудовищем. Что просто ему не повезло. И ты сам говорил, что там был мой отец. А он… – Маменькины пальцы дрогнули. – Я скорее поверю, что это его рук дело.
– Кстати, тебе… не писали?
– Брат. Извещал, что отец скончался. Сердечный приступ.
Что ж, правда… кому она нужна-то на самом деле, эта правда?
– Он вступает в права наследства. И хотел бы встретиться.
– С тобой?
– Со мной. С тобой. И с Августой. Прислал ей соболезнования.
– Не самая лучшая идея, мама. Он и вправду был ублюдком. Змееныш.
– Не выражайся.
– Иногда не остается ничего, кроме как выразиться. Он… по его заказу девушек похищали. Таких, как Августа. Увозили. Дурманили разум. Продавали. Убивали.
– Она говорит, что было несколько смертей, но случайных. Что не все девушки отличались здоровьем. А простуды… после каждого зимнего сезона кто-то да заболевает[3]. Нормальных же целителей в той глуши не найти. Вот и…
– Мама. – Чарльз поднялся. – Августа его любила. И любит. И… не потакай ей. Разговорами. Остальным тоже. Лучше бы ей и вправду уехать.
Не только ей.
Ему.
