неохотно вернул винтовку человеку в соломенной шляпе. Мужчина схватил ее, сжал в руках и уставился в лесные джунгли. Молодой человек в отчаянии посмотрел на него и примирительно улыбнулся Николсону.
— Вы должны извинить моего отца, — запинаясь сказал он. — Вы его обидели. У него обычно не забирают оружие.
— Почему?
— Потому что Трика — это Трика. Никто на это не осмеливается, — с гордостью и любовью пояснил молодой человек. — Он староста нашей деревни.
— Он у вас главный? — Николсон взглянул на Трику с появившимся интересом.
От этого человека, от его способности принимать решения, от его согласия или отказа оказать помощь могли зависеть их жизни. Присмотревшись, Николсон увидел в этом морщинистом коричневом лице, мрачном и неулыбчивом властность, какой и должен обладать правитель племени или деревни. Трика был во многом похож на своего сына и мальчика, стоявшего в некотором отдалении за ними. Николсон догадался, что это младший сын. У всех троих были тонко очерченные губы и почти орлиные носы. В них совершенно отсутствовали негроидные признаки, и почти определенно можно было утверждать, что эти люди не смешанного с аборигенами арабского происхождения. Из него выйдет хороший помощник, подумал Николсон, если только он захочет помочь.
— Он наш староста, — кивнул молодой человек. — Я Телак, его старший сын.
— Меня зовут Николсон. Скажи своему отцу, что в трех милях к северу у меня на берегу много больных англичан, мужчин и женщин. Мы должны получить помощь. Спроси его, поможет ли он нам?
Телак повернулся к отцу и быстро заговорил на хриплом отрывистом языке. Послушал ответ и снова заговорил по-английски:
— Сколько больных?
— Пять мужчин. Не меньше пяти. С нами еще три женщины. Думаю, что они не в состоянии далеко идти. Сколько миль до вашей деревни?
— Миль? — Телак улыбнулся. — Мужчина может дойти за десять минут.
Он снова заговорил с отцом, который несколько раз кивнул, слушая его объяснение, потом повернулся и коротко что-то сказал стоявшему за ним мальчику. Тот внимательно выслушал, повторил полученные указания, сверкнул белозубой улыбкой Николсону и Вэнниеру и побежал по тропе туда, откуда они пришли.
— Мы вам поможем, — сказал Телак. — Мой младший брат побежал в деревню. Он приведет сильных мужчин и носилки для раненых. Пойдемте. Пойдемте к вашим друзьям.
Он повернулся и повел их прямо на непроницаемую на вид стену джунглей, обогнул болото, через которое Николсон и Вэнниер недавно пробирались с таким трудом, и за минуту вновь вывел их на тропинку. Вэнниер поймал взгляд Николсона и ухмыльнулся:
— Заставляет чувствовать себя тупым, не так ли? Достаточно легко, когда знаешь как.
— Что говорит ваш друг? — спросил Телак.
— Он просто жалеет, что не встретился с вами раньше, — сказал Николсон. — Мы затратили много времени на преодоление этого болота.
Трика ворчливо осведомился, о чем идет речь, прислушался к объяснению Телака и что-то пробормотал себе под нос. Телак усмехнулся:
— Мой отец говорит, что только дураки и маленькие дети мочат в лесу ноги. Он забывает, что ко всему нужно привыкнуть. — Он опять улыбнулся. — Он забывает тот случай, когда один-единственный раз ехал в машине. Когда она тронулась, он выпрыгнул через борт и сильно ушиб ногу.
Телак свободно говорил обо всем, пока они шли по тропе, освещенные проникающими через зеленый фильтр листвы лучами солнца. Он совершенно очевидно дал понять, что они с отцом ни в коем случае не настроены пробритански, но тут же подчеркнул, что ни продатски, ни прояпонски тоже не настроены. Они просто настроены проиндонезийски, объяснил он, и хотели иметь свою страну для самих себя.
Но после окончания войны, когда будут идти переговоры о свободе их страны, они предпочли бы вести такие переговоры с британцами или голландцами. Японцы всячески выказывали им свою дружбу, но едва японцы добираются до какой-нибудь страны, их уже невозможно оттуда выдворить. Они просят того, что называют сотрудничеством, сказал Телак, и уже доказали, что если не получат такого добровольно, то получат его другим способом — с помощью штыка и автомата.
Николсон быстро и с удивлением, даже с каким-то внезапным испугом взглянул на него:
— Здесь поблизости японцы? Выходит, они здесь высадились?
— Они уже здесь, — мрачно сказал Телак. Он указал на юго-восток. — Британцы и американцы все еще сражаются, но долго не продержатся. Японцы уже захватили больше десятка городов и деревень в радиусе ста миль отсюда. У них есть... как вы это называете?.. У них есть гарнизон. У них в Бантуке гарнизон. Большой гарнизон, которым командует полковник. Полковник Кисеки. — Телак покачал головой и поежился, словно от холода. — Полковник Кисеки не человек. Он животное, дикое животное из джунглей. Но животное в джунглях убивает, только когда ему нужно, а Кисеки может оторвать руку у человека или маленького ребенка так же бездумно, как ребенок отрывает крылышки у мухи.
— На каком расстоянии от вашей деревни находится этот город? — нетерпеливо спросил Николсон.
— Бантук?
— Да. Тот, где стоит гарнизон.
— Четыре мили, не больше.
— Четыре мили? И вы дадите нам укрытие? Вы дадите укрытие стольким людям на расстоянии четырех миль от японцев? Но что случится, если...
— Боюсь, что долго вы у нас не сможете оставаться, — мрачно прервал его Телак. — Мой отец, Трика, говорит, что это небезопасно. Ни для вас, ни для нас. Есть шпионы. Есть те, кто сообщит об этом японцам за вознаграждение, даже среди наших же людей. Японцы схватят вас, схватят моего отца, моих братьев, мою мать и меня самого и увезут в Бантук.
— Как заложников?
— Так они это называют, — печально улыбнулся Телак. — Заложники у японцев никогда уже больше не возвращаются в свои деревни. Японцы люди жестокие. Вот почему мы вам помогаем.
— Как долго мы сможем у вас оставаться?
Телак коротко посоветовался с отцом и повернулся к Николсону:
— До тех пор, пока будет безопасно. Мы вас будем кормить. Предоставим хижины для сна. А старые женщины нашей деревни могут залечить любые раны. Думаю, дня на три останетесь, но не больше. — Телак пожал плечами и молча пошел дальше в джунгли.
Менее чем в ста метрах от того места, где прошлой ночью выбросило шлюпку, их встретил Маккиннон. Он бежал, пошатываясь из стороны в сторону, но не из-за своей ушибленной ноги, а потому, что глаза ему заливала кровь из раны на лбу. Николсон без всяких расспросов уже знал, кто в этом виновен.
Разъяренный, униженный и обвиняющий только самого себя, Маккиннон был взвинчен до предела, но на самом деле его ни в чем нельзя было обвинить. Он впервые узнал о тяжелом камне, нанесшем
