К окну, в чем мать родила, подходит Таня и предлагает идти купаться. Марк же сообщает, что голубая луна ему активно не нравится — больно шустрая. Она говорит:
— А мне Менона нравится, она ласковая. Сурт не люблю.
На небо неспешно выползал медно-коричневый Сурт. Маленький, зловеще поблескивающий диск, казалось, сосредоточил в себе все направления этого мира, явив собою единственную возможную ось мироздания или, наоборот, втягивая в себя всё, что есть окрест.
Ни лунных дорожек, ничего — море исчезло, растворилось в кромешном мраке ночи. Только прибрежный плеск волн да порывы ветра.
Марк услышал неясный шорох на крыше, что-то соскользнуло со стены и рухнуло вниз на камни. «Черепица?» Но это что-то вдруг с шумом побежало-поползло в сторону скал.
«С неясным звуком, — подумалось Марку, и эта мысленная фраза породила цепь ассоциаций. — С неясным звуком неясные тени будят неясную пляску неясных аборигенов неясных пустынь. В неясных чащобах неясный чащобный центр неясного города. Неясные огни рекламы неясно пробивают весьма неясный туман. В неясном казино идет неясная игра. Неясные лица. Цели игроков совершенно неясны из-за неясного табачного дыма. Выигрывает ли никотин, разрушая легкие курильщика? Неясный белый шар, неясно мерцая, вращает неясно переливающееся колесо фортуны и, выскочив на красное, вылетает. С неясным треском врезается в оконное стекло. Летит по весьма странной траектории… Good bye, cruel world».
— Хочешь историю о старом сабинянине?
— О ком? — лениво спрашивает она и трется щекой о его плечо.
— Слушай.
ЛЕГЕНДАРНАЯ ИСТОРИЯ О СТАРОМ САБИНЯНИНЕ
Как известно, римляне, прибыв из разрушенной Трои на Апеннины, не привезли с собой ни одной женщины, так как женщинами завладели ненасытные греки. С целью продолжения рода будущие римляне дерзко похитили у местного племени сабинян всех их сабинянок. И стали жить-попивать, государство Римское строить-развивать.
А между тем среди сабинян имелся некто по имени Корд. И вот явился он однажды, уже на старости лет, в дом похитителя своей дочки и обратился к тому с такими словами:
— Ты, беспутный римлянин! Мало того что ты украл у меня мою единственную дочь и тем лишил меня опоры в преклонных летах! Но ты ни разу не воздал мне почестей, не оказал сыновьего уважения, ни разу ты не прислал мне подарков и денег. Ты даже в дом свой меня ни разу не пригласил, и нет мне здесь места для ночлега. Но ничего, чтобы переночевать у тебя в доме, мне не нужны ни мягкое ложе, ни жесткая циновка. Мне достанет обычного ржавого крюка, а веревка, она у меня всегда с собой!
Посмеялся римлянин над его речами, мол, что возьмешь со старого пня, махнул рукой да и ушел в Сенат заседать. А Цимбр направился…
— Разве Цимбр? Ты же говорил — Корд?
— Ну да. Вот он и направился прямиком на кухню — ну, ты хорошо знаешь эти римские кухни, с дырой в потолке вместо дымохода, с лоснящимися от жира, забрызганными кровью стенами и огромным открытым очагом, над которым под потолком висит балка с железными крюками для копчения рыбы… И вот достает наш Фланк…
— Кто?
— Сабинянин, кто ж еще, веревку и вешается на крюке. Под вечер на кухню являются повара, рабы с вечерним уловом тунца. О Юпитер-громовержец! Крики, шум. Прибегает хозяйка, узнает в висящем отца. Натурально, падает и бьется в истерике. Тут к ужину возвращается наш законодатель. Незадачливого сабинянина вынимают из петли. По наступившему окоченению узнают, что старикан уже спустился в Аид, и призывают шамана из этрусков. Этруски — это тоже местный, но очень древний народ. Все — сплошь шаманы. Тот, разумеется, пожимает плечами, мол, медицина бессильна, и уходит. Вот тут-то покойный открывает глаза, встает и, обращаясь к хозяину дома, говорит: «Зачем ты меня разбудил, мерзавец? Я же предупредил тебя, что для ночлега с меня достанет крюка и веревки. Так ты, зятек дорогой, и крюка на меня, отца матери твоих детей, пожалел? Тьфу и еще раз тьфу на тебя, на весь твой дом и весь род твой, мерзавец!» С тем и удалился.
Происшествие это в скором времени взбудоражило весь Рим, от Капитолийского холма до Бирюзовой гавани, ибо наш Фавст подал в суд на зятя, обвинил того в нарушении семейного кодекса и предал огласке всю эту вопиющую историю с крюком.
Случилось нашему старому Титу проходить базаром, где он был узнан кухаркой зятя. Собралась толпа; шум поднялся небывалый. Одни вопят «позор лгуну!», другие зубоскалят и пальцами тычут: «Эй, Авл, покажи-ка нам, как спать с помощью крюка и веревки!» Третьи ничего не кричат, но швыряют в него несвежими плодами нагуайи и зелеными помидорами.
На суде старому сабинянину никто не верит. Судья отказывается рассматривать дело, публика ропщет. Между тем наш Аппий зычно обвиняет зятя и поносит его последними римскими словами. Наконец решают — изгнать истца из суда, а дело закрыть за нелепостью оного.
«Не верите мне? Будь по-вашему!» — говорит сабинянин, веревку достает и шагает с капитолия прямо в толпу. Толпа расступается, он же направляется к священному капитолийскому дубу, залазит на сук, вяжет веревку, надевает на шею петлю. И прыгает вниз. Пораженные римляне отчетливо слышат хруст позвоночного ствола. Женщины плачут: «Довели беднягу». Подоспевшая стража вынимает висельника из петли и кладет на землю. О боги! Тот встает, потягивается и, нимало не смущаясь, сообщает: «Вот видите, я же говорил».
Все досточтимые квириты всей римской общиной решают: немедленно закопать оного Гнея, как он есть — живой или прикидывается — в землю. Глубокая яма и тяжелый камень с надписью: «Старый сабинянин». И простоял тот камень там тысячелетия. И вот недавно я обнаруживаю в газете — на Авенине решили возвести очередной «хилтон». Первым делом пускают археологов. Те снимают слой за слоем и обнаруживают камень с сакраментальной надписью. А под ним никаких останков старого сабинянина. Вот так-то, дорогая, понимай так — путешествует наш Пиктор и ночует, полагаю, по-прежнему на излюбленных крюках, вот хотя бы таких как этот, — Марк небрежно указал на крюк, торчащий из потолочной балки.
Она посмотрела на крюк и передернула плечами.
— Бр-р. Ну, история. Откуда ты ее знаешь?
— Ха! Страшно? Только что сочинил.
— Сочини-ил? Совсем неинтересно.
— История задокументирована древними историками. Из всей истории я сочинил лишь имена — настоящее имя старого сабинянина до нас не дошло. Между прочим, он всплывал еще и в восемнадцатом веке, в Швеции, под именем Густав.
— Врешь ты всё.
— Может быть, и вру. Вот хочешь настоящую легенду? Кроме шуток, в местном путеводителе вычитал. События разворачивались буквально в этих местах. Называется «Легенда о добродетельном гражданине, его быке и дочери». Итак, давным-давно, в здешних местах обитал народ, любимой потехой которого был бой быков. На рога им вязали специальным образом веревку и заставляли ее перетягивать. Побежденным считался тот, у кого рог сломается.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
