Читаем без скачивания Гарем Ивана Грозного - Елена Арсеньева

Царь в замешательстве уставился на скорченную фигуру обеспамятевшей снохи. Приступ ярости мгновенно сошел на нет, и он начал соображать, что совершил.

Баба-то на сносях, а он ее так… Ничего, оклемается, у бабы, что у кошки, девять жизней, зато в следующий раз подумает, прежде чем бегать по дворцу чуть ли не телешом!

– Что ты натворил! – крикнул очухавшийся Иван, бросаясь к жене и пытаясь ее поднять.

Бельский помогал ему, а взгляд Годунова упал на бумагу, которая валялась в стороне. Подобрал ее, скользнул взором по строчкам – и замер, словно не веря глазам.

Государь, который растерянно наблюдал за попытками Ивана привести жену в сознание, краем глаза заметил, как лицо Бориса внезапно сделалось пунцовым. Казалось, его сейчас хватит удар! Это было настолько не похоже на всегда спокойного, мягкого, сдержанного Годунова, отлично умевшего таить свои чувства, что государь встревожился чуть ли не больше, чем из-за обморока снохи. Шагнул к Борису, явно радуясь хоть какой-то возможности отвлечься от неприятных хлопот над стонущей бабою, и тут Годунов начал суетливо прятать руку с письмом за спину, при этом затравленно глядя на государя. Но тот оказался проворнее и, выхватив смятый лист, начал читать.

Чем дальше скользили по строчкам его глаза, тем сильнее бледнело его лицо. Однако глаза наливались кровью, и когда, дойдя до конца, он взглянул на Годунова, у того подкосились ноги: на него смотрели красные дьяволовы очи!

Если у царя и возникли какие-то сомнения в правдивости письма, они исчезли, стоило ему только увидеть взопревшее, перепуганное лицо Годунова.

Борис рухнул на колени. Возможно, это спасло ему жизнь – царь только испепелял его взглядом, но не двигался с места. Однако внутреннее напряжение, распиравшее его, наконец, должно было прорваться. С хриплым ревом ударив Бориса кулаком в лицо, он развернулся, снова вскинул посох и кинулся к сыну.

На пути у него стоял недоумевающий Бельский. В следующий миг Богдан Яковлевич был отброшен к стене с такой легкостью, словно в нем было не шесть пудов, а всего лишь полпуда, а царь огрел сына поперек спины так, что Иван рухнул на пол, издав крик боли. Он еще успел откатиться в сторону, чтобы избежать тычка смертоносным осном, однако далеко не ушел.

Царь снова и снова вздымал посох, обрушивая на сына удар за ударом. Глаза его были неподвижны, рот искривлен судорогой, пена кипела на губах. Иван сначала пытался подняться, однако после удара по голове замер недвижимо.

Царь же словно не видел разбитой головы сына, его окровавленного тела. Он хрипло стонал, меж стонов прорывались отдельные слова, и, когда Бельский выполз из своего угла и попытался понять, что выкрикивает царь, ему показалось, будто он ослышался.

Такого не могло быть! В это невозможно было поверить!

– Государь, помилосердствуй! – возопил Годунов, пришедший наконец в себя и, утирая кровь с лица, попытался перехватить посох, но получил по ребрам так, что задохнулся и снова упал.

– Господи! Ты убил его! – послышался в это мгновение крик Бельского, и рука царя, занесенная над Годуновым, дрогнула.

Борис мгновенно перевернулся на живот и пополз, пытаясь подняться.

– Ништо! Живой еще, изменник! – взревел государь, уже несколько остывая и злорадно глядя на унизительные переползания Годунова.

– Ты сына убил! – так же отчаянно выкрикнул Бельский.

Рука Ивана Васильевича разжалась, посох с грохотом рухнул на пол.

Государь обернулся. Бельский пытался приподнять царевича, но не мог, так тряслись у него руки.

Иван Васильевич метнулся вперед, упал на колени, схватил голову сына, вгляделся в его закаченные глаза…

Дикий вопль, напоминавший звериный рев, раскатился по дворцу. Дверь приемной палаты распахнулась, выскочил Богдан Бельский и врезался в собравшуюся под дверью приемной палаты испуганную толпу, крича:

– Лекаря! Лекаря!

Никто не двинулся с места. Люди оцепенело смотрели на страшную картину: неподвижно лежит царевна Елена Ивановна, в углу слабо стонет в кровь избитый Годунов. Царь с безумными глазами стоит на коленях и пытается приподнять лежавшего на полу сына, однако его окровавленная голова безжизненно падает, падает…

Роковое письмо исчезло.

Через несколько часов царица Елена Ивановна разрешилась мертворожденным ребенком и еще не меньше недели провела в горячке. Однако она выжила, а вот супруг ее, царевич Иван, наследник престола, скончался спустя четыре дня. Все это время государь не отходил от его постели, рыдал, вопил, проклинал себя и пламенно молился. Ничего не помогло! Закрыв глаза сыну, царь сам повалился без памяти, однако вскоре очнулся и пусть едва живой, но смог быть на отпевании и похоронах.

Бельский не отходил от него ни на шаг, и, возможно, именно ему были обязаны жизнью царица и ее родня. От немедленной расправы их уберегло только потрясение, в которое повергло царя убийство сына. Но как только к разуму государя оказалось возможно пробиться словами и достучаться доводами, Богдан Яковлевич, сперва исподволь, а потом впрямую начал твердить, что карающей деснице следует замереть. Письмо могло быть лживым, невозможно точно определить, когда и от кого был зачат ребенок, которого вынашивает царица Марья: ведь государь и сам посещал – пусть всего лишь раз или два! – свою супругу примерно в те дни, когда могло случиться зачатие.

Иван Васильевич не спорил, но и не соглашался. Наверное, ему было легче примириться с изменой жены, с преступлением сына, чем признать, что убийство совершено напрасно. Он сидел, сгорбившись, низко свесив голову на грудь, прикрыв глаза, и почти не воспринимал того словесного зелья, которое верный Богдаша неустанно вливал в его уши. Как это ни странно, именно сразу после величайших потрясений своей жизни он обретал способность мыслить на диво ясно, безошибочно оценивая не только очевидное, но и прозревая глубоко затаенное.

Побуждения Богдана были ясны ему, как белый день. Это ведь только в баснословных древних царствах вместе со смертью властелина умирали добровольно или бывали убиты его ближайшие слуги. Богдаша знает, что век государя измерен, однако сам мечтает жить дальше. И жить хорошо… Теперь наследником, само собой, становится Федор – больше некому. Государь печально усмехнулся: Федор на царстве – все равно что Бориска на царстве! А для Бельского правление Годунова – это потеря власти, почетная ссылка в какую-нибудь нижегородскую глухомань, на воеводство, а может быть, и явная опала. В том же случае, если у государя рождается еще один сын, здоровый, сильный и разумный, вдобавок успевает подрасти, прежде чем умрет отец, завещание может быть изменено в его пользу. И с надеждой на это Бельский будет печься о сыне Марьи Нагой, как о своем собственном! Потому что еще не рожденный царевич – для него последняя надежда удержаться при власти после кончины государя.