Цины покупали головы врагов.
Когда проехали несколько вёрст, толпа воинственно настроенных китайцев, вооружённых луками и старыми пищалями, а более всего короткими мечами, запрудила дорогу, перегородила проезд. В глаза бросились: чадящая пакля, полыхающие факелы, высоко поднятые вилы. Кое-где над толпой вздымались гигантские копья, вызывавшие вопрос: кто и когда их изготовил, и сколько человек удерживали каждое из них? Такими копьями слонов валить и то не по отдельности, а скопом — по шесть бивней на копьё.
Десятки, сотни, сотни тысяч разъярённых жителей Пекина выплёскивали гнев и возмущение. Какая-то визжащая старуха кинулась наперерез, вцепилась в стремя Шарпанова, пытаясь укусить его за ногу. Её кто-то отдёрнул, впихнул в водоворот толпы. Быть может, сын или же внук. Когда показался квартал ветхих лачуг, покосившихся мазанок и вросших в землю клетушек, обитатели которых никогда не отличались излишним радушием, Вульфу стало не по себе. Он вцепился в плечо одного из носильщиков и отпустил только тогда, когда тот недовольно вывернулся.
В казаков полетели комья грязи, камни и лошадиный навоз.
Кто-то сунул факел в морду коня, и он забил передними копытами по воздуху, встал на дыбы. Его ноздри нервно раздулись. Судорога исступления скривила рот Курихина, щека задёргалась, а правый глаз полез наружу.
— Зарублю!..
Толстобрюхий верзила, вооружённый топором мясника, потрясал грозным орудием и бешено орал. По-видимому, проклинал, взывал к расправе.
Сабли, пики, летящие камни.
— Назад! — по-монгольски рявкал Чурилин.
— Назад! — на столичном жаргоне осаживал заполошных крикунов Попов.
— Назад! — как важный мандарин кричал Татаринов.
Отец Гурий отмахивался крестом.
Легче ходить по раскалённым углям босиком, нежели пробираться по улицам осаждённого неприятелем города.
"Лишь бы не бросили бомбу, — страшился Игнатьев. — Прицельно из толпы не выстрелишь".
На повороте к Русскому подворью толпа пришла в неистовое бешенство. Сверкнули поднятые пики, топоры, армейские штыки. На многих ополченцах были древние доспехи: деревянные нагрудники, плетёные щиты. Наиболее горячие кричали, что пришельцам надо рубить головы — от них всё зло и все несчастья.
Шарпанова ударили чем-то тяжёлым по ноге, он даже потянулся к сабле; с хорунжего сбили фуражку.
Толпа придвинулась, грозя схватить и растерзать, ещё мгновение и началась бы рубка, но в этот момент раздался чей-то резкий начальственный окрик. Безумие лиц сменилось тупым равнодушием. Выплеск ярости и гнева перешёл в зловещий ропот, но солдаты разом отступили, стали прижиматься к стенам, пропуская русского посланника.
Было видно, что многие собрались стоять до последнего вздоха, биться насмерть.
Повсюду возводились баррикады.
Уже на подступах к подворью, вновь началась давка. Толпа стремительно покатилась навстречу, послышались истошные вопли.
Игнатьев гордо вскинул голову: если человек идёт, значит, имеет право, и широко развернул плечи. "Только бы не выстрелили!" — билось в мозгу. Когда стреляют из толпы или в толпу, это всегда опасно.
Савельев пошатнулся в седле — острый камень рассёк ему скулу.
Топографа Шимковича окатили с ног до головы помоями.
Пока продвигались по тесным улочкам и переулкам, солнце село. К Русскому подворью добрались в сумерках.
Игнатьева засыпали вопросами.
— Как вы решились?
— Вы и вправду не боитесь смерти?
— А вас не станут за это преследовать?
— Нет, нет! — поспешно отвечал Николай, делая знаки отцу Гурию, чтобы тот провёл его к My Лань. — Ещё спасибо скажут.
Архимандрит показывал глазами, что не может отлучиться. Готовится к молебну.
Понимая, о ком думает Игнатьев, Попов повёл его за собой.
Они прошли по коридору, спустились вниз по лестнице, свернули за угол, и Попов остановился. «Сейчас», — предупредил он и трижды, с перерывом, постучал в дверь. Она открылась.
Николай увидел My Лань.
Едва успели отслужить молебен, как к отцу Гурию пришёл столичный чиновник, присланный членами Временной военной комиссии, которая управляла Пекином после отъезда богдыхана. Она же вела дипломатические и административные дела. В комиссию входили: старый знакомый Игнатьева сановник Жуй Чан, бывший уполномоченный при его переговорах с маньчжурским правительством и напарник Су Шуня. Теперь он именовался генерал-полицмейстером столицы и председателем уголовной палаты. Вместе с ним в состав комиссии входили президент палаты финансов и председатель палаты церемоний. Всего восемь сановников, среди которых был и родной брат чжилийского губернатора господин Хэн Ци. Он передавал всем привет от своего брата и от председателя Тяньцзиньского торгового общества господина Хай Чжан By. Узнав о том, что Игнатьев согласен быть посредником-примирителем между китайским правительством и союзниками, чиновник сообщил отцу Гурию, что члены Временной комиссии убедительно просят русского священника пожаловать на вечернее совещание. Николай обрадовался возможности хотя бы сегодня не разлучаться с Му Лань, и посоветовал архимандриту не отказываться от приглашения.
Отец Гурий взял с собой Татаринова, двух иеромонахов, прекрасно знавших мандаринский диалект, и отправился на совещание. Все члены комиссии были в сборе и тут же принялись просить настоятеля русской духовной миссии уговорить Игнатьева принять на себя посредничество в распре с европейцами. Отец Гурий для солидности выдержал довольно продолжительную паузу, озабоченно нахмурил брови и загудел своим архиерейским басом.
— Генерал Игнатьев не раз пытался выручить вас из беды, и ему удалось бы это сделать ещё в Тяньцзине, обратись вы к нему с просьбой. Вы сами его отстранили и предпочли иметь дело непосредственно с европейцами. Помня о том, что он человек не обидчивый и весьма дружественно настроен к китайскому народу, советую вам обратиться к нему чистосердечно. Думаю, он не откажет и сделает всё для вашего спасения, если только вы, со своей стороны, исполните его требования.
— Что для этого нужно? — в один голос спросили сановники.
— Во всяком случае, — пророкотал отец Гурий, — нужно, чтобы маньчжурское правительство прислало к русскому посланнику официальную бумагу с просьбой о посредничестве.
Члены Временной комиссии понимающе закивали головами и принялись обсуждать предложения, сделанные Игнатьевым во время своего первого пребывания в Пекине. Разговор коснулся Амура, восточной границы, и тут Жуй Чан сказал, что: "Нам надо посовещаться".
— Воля ваша, — ответил отец Гурий и вежливо откланялся.
На другой день, утром, к Игнатьеву пришли Жуй Чан и Хэн Ци. Они поздравили его с приездом и выразили свою радость видеть в Пекине в такую грозную минуту посланника дружественной им державы.
Николай слушал их медоточивые слова, а сам думал о том, что My Лань ужасно исхудала, под её печальными глазами залегли тени. Выглядела она крайне болезненно, кашляла, не переставая, и платок, который она прижимала ко рту, пропитывался кровью. Её бледный лоб был горячим, а на щеках выступил чахоточный румянец.
