— Э-э-э… Да.
— К-как… ты можешь? — выдыхает она и вырывает из моих ладоней свою кисть.
— Вель, прости, я знаю, как это звучит… Но я думаю о своих парнях.
— А о женщинах из борделя ты не подумал?
— Но… ведь это их работа!
— Нет, это мерзость! Ты ведь знаешь, что почти все они — рабыни! Этих несчастных заставляют ложиться с мужчинами против воли!
— Да с чего ты взяла… — морщусь я с досадой, понимая, что разговор зашел не туда.
— Лей рассказала мне! Она сама была постельной рабыней! Разве ты не знал? Так спроси у нее сам!
— Хорошо, хорошо, только не волнуйся, — с огромным трудом пытаясь побороть волны гнева, уговариваю я, и кладу ладонь ей на колено. — Пожалуйста, забудь обо всем, что я сказал. А теперь вдохни поглубже и выдохни. Вот так. И еще раз.
Вель послушно дышит, уставившись в окно, пока я разглядываю ее порозовевшие щеки и успокаивающе поглаживаю колено, скрытое ворохом юбок. Наконец она успокаивается и расслабляет губы.
— Я знаю, что ты прав. Но я не могу допустить, чтобы страдали невинные женщины.
Не спорить. Не спорить. Я изо всех сил стискиваю зубы и отворачиваюсь к стене, чтобы она не заметила раздражения в моих глазах.
Слышится скрип кресла и шелест юбок. Набитый соломой тюфяк слегка прогибается, когда Вель садится рядом. Ее бедро в опасной близости от моего бедра.
— Давай попробуем решить это иначе, — тихо произносит Вель, и я чувствую легкое касание ее пальцев на своем предплечье.
На миг замираю, и перевожу удивленный взгляд на нее. Вель водит пальцами по моей коже, и от этих прикосновений по всему телу разбегаются мурашки.
— Изабель уже давно ворчит, что наши кухарки не справляются с такой оравой едоков. Прачки тоже изнурены бесконечной стиркой: ведь им ежедневно приходится обслуживать рабов с лесопилки и полей. Поэтому… что, если я куплю рабынь для работы в бойцовом городке? У меня теперь есть деньги, чтобы их содержать. Они будут жить и выполнять свои обязанности прямо здесь. Поселим их в свободные бараки, оборудуем кухню, добротную купальню, а после сезона дождей достроим жилища… И тогда — кто знает? — может быть, люди сами, добровольно, создадут пары… Не придется никого принуждать, и никому не будет обидно…
Глубокий вздох вырывается из моих легких. Уже сейчас понятно, что план Вель несовершенен. Раздоров между парнями все равно не избежать, а соперничество за женщин их лишь усугубит. Но отчасти она права: этот компромисс лучше, чем ничего.
— Ты очень умно придумала, — соглашаюсь я, не смея перечить.
Да и как тут перечить, когда от невинных женских ласк все тело охватывает жаром? Она довольно улыбается и проводит подушечками пальцев по моим губам. Не могу удержаться, захватываю ртом два непоседливых пальчика и легонько прикусываю зубами. Рукой обхватываю ее бедро и притягиваю ближе, незаметно собираю в складки верхнюю юбку…
— Нельзя, — ласково смотрит, качает головой и перехватывает мою руку.
Не без досады вспоминаю, что совсем недавно она едва не потеряла дитя. Да, нельзя. Как же обидно, что именно сейчас у меня свободны руки!
Но Вель склоняется надо мной, осторожно заводит обе мои руки мне же за голову, прижимая их к подушке, и заглушает мою досаду нежным поцелуем. Легко, почти невинно, трогает мои губы своими губами, и я закрываю глаза, целиком отдаваясь ее дразнящей ласке. В то время, как ее губы играют с моим ртом, одна ее рука сползает по предплечью и плечу, осторожно гладит грудь, ребра, живот…
— Тебе очень больно? — чувствую легкое дыхание на своих приоткрытых, чуть влажных губах.
— Нисколько… продолжай…
— Что продолжать, бесстыдник? — заливается смехом Вель, останавливая руку на моем животе у самого края набедренной повязки. — Ты ранен, тебе нельзя напрягаться.
— Как раз сейчас ты и занимаешься тем, что заставляешь меня напрягаться, — обиженно выпячиваю губу.
Она тут же прикусывает мою губу и смотрит игриво.
— Я думала, тебя это успокаивает.
— Лучше б ты не думала, — ворчу я, и недавнее напряжение между нами рассеивается. — Но, раз уж ты не собираешься продолжать, то давай обсудим еще кое-что.
— Что? — лицо Вель становится серьезным, она снова садится прямо и берет мою руку в свои ладони, баюкая ее на коленях.
— Завтрашний поединок. Ты знаешь, он… будет особенным.
— Особенным? — она хмурит брови и внимательно смотрит на меня. — Откровенно говоря, я не помню… Кажется, мы с Диего покинули Арену еще до того, как объявили правила. И я… не могла тогда слушать…
— Да, я знаю, — легонько стискиваю тонкие прохладные пальцы. — Завтрашний день не принесет тебе рабов, зато может принести хорошие деньги. И… кое-что еще.
— О чем ты говоришь?
— Завтрашний бой называется «пирамида». Все рабы по жребию становятся в пары и на первом круге бьются друг с другом. Победители выходят во второй круг и снова бьются в парах. И так далее, пока…
— Пока победитель не останется один? — понимающе кивает Вель.
— Верно.
— Но тогда… В чем же смысл? Разве нам не выгодно пропустить этот бой, позволив людям отдохнуть?
— Этот последний победитель законно получит свободу.
Вель удивленно приоткрывает рот и явно пытается понять, к чему я клоню.
— Брось, Вель, — улыбаюсь я беззаботно. — Парни хотят этого боя. Все как один. Если лишить их такого шанса…
— Тогда меня не простят, — вздыхает она понимающе.
— Пусть попытают удачи, — уверенно дожимаю я. — А ставки в этот день будут расти с каждым кругом. Ты сможешь неплохо заработать. У нас есть много отличных бойцов.
— Тебе видней, — сдается она без боя, и я внутренне ликую. — Я скажу Диего, чтобы взял с собой всех, на кого ты укажешь. А ты… жалеешь, что не сможешь принять участие?
— Нет, Вель, — я осторожно кладу ладонь ей на живот и проникновенно смотрю ей в глаза. — Мое место здесь, рядом с тобой. И нашим сыном.
Вель счастливо улыбается, а мою грудь изнутри вновь царапают острые когти вины. В такие моменты, как этот, я очень жалею, что не могу рассказать ей всей правды.
Утро субботы выдалось на удивление спокойным. Накануне я уснула в кровати Диего, где мы до полуночи обсуждали его встречу с губернатором, а утром оба благополучно проспали завтрак. После нашего пробуждения Изабель велела подать нам еду в покои, и мы позавтракали прямо в постели, дурачась и угощая друг друга медовыми орешками и спелым виноградом. После я проводила Диего и бойцов на Арену, поразившись тому, что для рабов пришлось снаряжать целых три телеги, и вернулась к ничегонеделанию в собственные покои.
Во время послеобеденного отдыха я откровенно наслаждалась покоем и редкими минутами умиротворения. Сегодня можно было не волноваться за Джая: в безопасности барака, где он остался, ему ничто не грозило. Можно откинуться спиной на подушки и слушать дождь, пока Сай мягко массирует мои ноги. По утрам они все чаще стали отекать, поэтому Лей велела растирать их ароматным лавандовым маслом. Сама Лей мягким, успокаивающим голосом читала мне книгу.
Но чем ближе день стремился к закату, тем чаще голос Лей стал сбиваться и дрожать. Я жестом остановила ее, отослала Сай, блаженно потянулась на чистых простынях и повернулась к верной служанке.
— Тебе не стоит волноваться за него, милая, — улыбнулась я, стараясь ее подбодрить. — Он очень сильный и умелый воин. Джай говорит, что выйди Хаб-Ариф против него в последнем поединке, то стал бы победителем. Сама посуди: еще ни разу он не получал настолько серьезного ранения, которое могло бы надолго уложить его в постель.
— Да, госпожа, — тихо произнесла непривычно бледная Лей.
— Кроме того, сегодня они не дерутся насмерть, — продолжала успокаивать я, приподнявшись. Осторожно коснулась пальцами ее щеки, где белели некрасивые, толстые шрамы. — И не меняют хозяев.
— Знаю, госпожа, — Лей опустила глаза и сжала длинными, тонкими пальцами грубоватую ткань своего платья. — Хаб-Ариф говорил мне то же самое. Но… в его глазах я видела обреченность. Не понимаю, почему.
