Читаем без скачивания Дата Туташхиа - Чабуа Амирэджиби

Тут надо было мозгами пораскинуть, как дальше быть, сам понимать должен, в какой переплет попал. Он увидел, как я к дому Захара Карповича подошел, тоже остановился и стоит, видно, тоже в толк не возьмет, как дальше быть. Он меня еще тогда с фреями заметил, в духане Сакула. Он ясно понял, что у нас с Дзобой к нему какой-то интерес есть, чего-то мы ждем. А тут — на тебе, я возле дома Захара

Карповича, как в землю врос, и ни туда ни сюда. При таком обороте он к Захару Карповичу ни за что не войдет. Шапку его туда закинь, он бы и за ней не пошел. Это я так, в сторону. Мы оба понимали, что следим друг за другом. Пойти следом? Так это еще вопрос, кто за кем пойдет. Догнать его? Так он при оружии, а у меня руки пустые. Да и было б оружие, догнал бы я его, что мне говорить, о чем спрашивать?.. А все равно с сердца у меня будто тяжесть сняли, легко-прелегко — раз он нас засек, значит, оторвется от нас, уйдет и мы от беды уйдем.

Думал я, думал, и ничего другого не пришло мне в голову, как бросить это гнилое дело, пойти к Захару Карповичу и, пока Дзоба явится, добром или силой разузнать, что за человек этот Дзобин обидчик.

Я и потом об этом много думал, все прикидывал, правильно я тогда сделал или нет, и получалось у меня, что правильно. Что другое придумать у меня, может, ума и не хватит, но в этом деле я все верно сообразил.

Больше не оглядывался — двинулся к Захару Карповичу. Из одного окна узкой полоской падал свет — ставня была неплотно прикрыта. Я постучал — свет погас: спрятался наш Захар Карпович! Не услышал стука, о каком с тем человеком условился, и спрятался!

Я еще раз постучал.

Так он тебе и откроет — жди!

— Карпыч, открой! Я же знаю, ты дома. Не бойся. Это я — Васо. Васо, слышишь? — тихо позвал я.

— Кто там? — Это он решился все-таки отозваться.

— Да открой, это я — Васо!

— Ты ошибся дверью, Васо. Маро — рядом. Ее и дома еще нет. Из духана не возвращалась.

— Послушай, говорят тебе, открой, дело у меня к тебе!

Карпыч не открывал.

— Васо-джан! Пожал-ста, приди в другой раз! Теперь я не один… женщина у меня, понимаешь?

— Карпыч! — Я разозлился, дальше некуда. — Да открой, тебе говорят. Дело у меня к тебе, спрошу и уйду. А не откроешь, я дверь сломаю, с этой твоей милки начну и тобой, Карпычем, кончу!

А он, сукин сын, стоит на своем и ни с места.

Тогда я ногой как дам: рядом окно — стекло вдребезги.

— Ат-криваю! Не бей! Ат-криваю!

Он еще и вопить не кончил, а дверь уже распахнулась.

— Прашу, судар!

Пока я входил, Карпыч зажег лампу, поправил фитиль и такую напустил на себя радость, будто из горящего дома родной сын живехоньким выскочил.

— Вах! Васо-джан! Да это и правда ты! Кого я вижу?! Да ведь вы с Дзобой только что в духане были! Садись, чего ты? За меблировку — пардон.

— А говорил, что у тебя дама! Где ж она?

— Эх, Васо-джан! Да зачем бы я классическую гимназию кончал! Разве такой воспитанный человек иначе скажет? Он гостю никогда не скажет: мне сейчас не до тебя, давай в другой раз… Это все пустяки, совсем пустяки… Ты мне вот что скажи — зачем в полночь пожаловал? Какая во мне у тебя нужда?

Я пошарил глазами по углам и поглядел Карпычу прямо в лицо.

— Говори, как зовут того человека!

— Какого человека, Васо-джан?

— К которому ты Маро посылал, и он должен сюда прийти.

— Вай! Что значит должен? Он что, не придет?

— Не придет.

Карпыч побледнел, закрыл рот рукой и замолчал.

— Ну, живо!

— Погубить хочешь меня, Васо-джан, да?.. Он правда не придет или ты шутки шутишь? — О чем там было спрашивать, он пошел выкручиваться и языком замолотил — уши вянут.

Такой другой продувной бестии, как этот Захар Карпович, в Тифлисе было не найти. Он и выкрутиться хотел, и что Дзобин человек может ускользнуть, ему тоже было жалко. Так или этак, а мне надо было узнать, что за птица Дзобин человек, и с делом этим покончить. Вижу, в углу трость Захара Карпыча с серебряным набалдашником. Схватил я ее:

— Скажешь или нет?

— Вах! Да не знаю я, а и Знал бы — не сказал. Сэкрэт!

— А ну, стаскивай с себя… — И занес над Карпычем палку.

Он нахохлился, как январский воробей, сжался весь и такой сделался несчастный, что, по правде говоря, мне его жалко стало.

— Чего стаскивать?

— Все.

Карпыч тут же стал разоблачаться, но все бормотал:

— Полицию позову, — я заметил, что при слове «полиция» он сам и вздрогнул.

— Подумаешь, полиция… Жди, что пол-Тифлиса из-за тебя на каторгу отправят, а другую половину на виселицу вздернут! Раздевайся живее!

Кричать больше ни к чему было. Жилет и рубашка уже висели у него на плече, а он держался за штаны, заглядывая мне в глаза: снимать или нет. Я поднял бровь — и Карпыч остался в чем мать родила.

— Что будешь делать, Васо-джан?

Я провел ладонью по столу и все, что там было, смахнул на пол.

— Ложись! Лицом вниз ложись!

— Вах, Васо-джан, зачем тебе розги? Здесь что — бурса или казарма? — Говоря это, он уже располагался на столе и руки сложил так, как перед банщиком на Майдане.

Всыпал я ему так, что он ужом извивался.

— Инквизиция! Произвол! — вопил Карпыч, и слезы лились рекой.

Пять раз я поднимал палку, а потом сел на единственный стул и сказал:

— Кто он и зачем ты его звал?

— Почему ты мне не веришь? Не знаю я ни имени его, ни фамилии. Он ко мне от Буковского пришел из Кутаиси, достань, приказал, ему пустой паспорт, поставь печать, а я здесь впишу фамилию, какая нужна будет. Честью клянусь. Мое дело — книжка и печать. Ничего другого не знаю.

Случается в этих делах и такое — это мне было известно, но я понял, ускользнул от нас Дзобин обидчик, разозлился, вскочил и опять занес палку. Карпыч заранее свернулся, и тут — на тебе, приоткрывает дверь этот самый Дзобин малый.

Я опустил палку и весь похолодел. Еще бы не похолодеть! Этого я никак уж не ждал, а потом, если то, что ходило тогда о Туташхиа, было правдой хоть вполовину, здесь не то, что похолодеешь, а в ледяной столб превратишься. Но и это ладно! Но как я, тертый-перетертый, дверь оставил открытой — это меня уж совсем допекло. Стою я, как дурак, ушами хлопаю и думаю, зачем это его принесло? А больше всего я сам себе удивлялся — ну, чего я хочу, в конце-то концов? Если этот Дзобин обидчик уходил из наших рук, меня бросало в ярость — как я мог его прохлопать? А когда он у нас перед глазами вертелся и я видел — не уйти ему от нас, так я молиться начинал: пропади да исчезни, сгинь с моих глаз! Я ведь страха не знаю. Столбняк на меня может найти — это другое дело. И тогда, у Карпыча, я тоже не испугался, а как бы остолбенел. А как отошел, так сразу соображать стал: не уберется он сейчас же — вот-вот Дзоба нагрянет, и тогда без крови не обойтись.

Подходит он к нам и то на меня взглянет, то на Карпыча, который полеживает себе, мордой в стол уперся.

— Пришел! — Карпыч на радостях как вскочит, думал, потолок прошибет головой. Ноги — в брюки и в миг стал хоть на бал вези его. Даже гамаши натянул. Я в цирке раз одного видел — за пять минут сто одежек менял. Так у Карпыча ему учиться и учиться.

— Пришел, родной! — У Карпыча в углу стоял сундук, он и бросился его отодвигать.

— Кто ты и зачем тебе знать, кто я? — спросил Дзобин человек.

Всю эту «инквизицию» и «произвол» он от начала до конца слышал! Я оторопел было, но быстро пришел в себя и сам ему наперерез:

— Ты Дата Туташхиа?

Карпыч, как это услышал, бросил двигать свой сундук, влез на него и глаз не сводит со своего гостя.

— На каторге был?

Я кивнул.

— За что дали?

— Фальшивые деньги… — Этот человек взял меня в оборот и вертел меня, как ему хотелось. Я хотел ему сказать, что не его это дело, был я на каторге или нет, и пусть сам ответит, Туташхиа он или не Туташхиа, а вместо этого, сам видишь, какая петрушка получилась. Но все же поинтересовался, с чего это он про каторгу подумал.

— Кандалы таскал. По походке видно, — ответил он.

Значит, он не только шел за мной и смотрел, куда я сверну и куда приду, он еще понял, что я на каторге был. Теперь ему ничего не составляло расспросить меня, какие я дела обделывал и где, и, бог ведает, наверно, заставил бы меня все ему выложить. А после заставил бы еще проводить себя на поезд, внести хурджин в вагон, дал бы гривенник и отпустил…

— Я — Туташхиа. Дата Туташхиа. Тебе — зачем?

— Ты Дзобу Дзигуа помнишь?

— Помню. В духане он с тобой сидел?

— Он самый.

Туташхиа помолчал и взглянул на меня:

— Ну, дальше?

— А дальше то, что он вот-вот заявится. И знаешь зачем? Тебя прикончить. Он человек такой, жалость ему незнакома. От своего он не отступит. Не знаю, кто из вас кого обойдет, но крови не миновать. Быть посему.

— В моем доме убийство?!! В мокрое дело хотите меня втянуть? — Карпыч забегал вокруг нас, как оглашенный. — Полицию позову. Городовой!!!