«Да, это свойственно Анне, – подумал Жоан. – Она всегда была тверда в своих убеждениях и даже более упряма, чем я». Его не удивляло, что она, зная о неминуемой казни, предпочла пройти пытку огнем, но не склонить голову перед инквизиторами. Он прекрасно помнил восхищение Анны твердостью и мужеством Франсины, когда ее приговорили к казни за колдовство. Тогда она сказала, что, если бы находилась на месте целительницы, поступила бы точно так же.
Жоан видел, как сжигали живьем еретиков. Его до сих пор пробивала дрожь, когда он вспоминал их крики и видел перед своим мысленным взором, как они, привязанные к столбу, корчились в пламени. Это было ужасно, и он не мог вынести жуткие образы, возникавшие в его памяти. Он представил агонизирующую Анну, тело которой было охвачено пламенем, и вздрогнул от ужаса.
– Ты можешь сделать так, чтобы ее задушили перед тем, как бросить в костер?
– Да, могу.
– Сделай это, прошу тебя. – И Жоан встал на колени перед своим врагом. – Я отдам тебе все, что ты захочешь.
Фелип хлопнул рукой по столу и рассмеялся.
– Да у меня уже и так есть все, что я хочу, – сказал он, с презрением глядя на Жоана. – Я буду смотреть не на нее, когда она будет гореть живой, а на тебя.
От этого последнего удара Жоана покинули последние силы, и он так и остался стоять на коленях, полностью опустошенный. А Фелип, внимательно оглядев его, чтобы запечатлеть это мгновение полного триумфа в своей памяти, пренебрежительно произнес:
– Встань и иди отсюда, несчастный. Ты мне уже не соперник.
126
– Вино погубит его, – с сожалением сказал Бартомеу, когда городская охрана привела Жоана той ночью.
– Да, – ответил судебный исполнитель. – Хотя, признаться, я тоже напивался бы, если бы инквизиция собиралась сжечь живьем мою жену.
– Анну Серра сожгут живьем? – Бартомеу вздрогнул в ужасе.
– Да, это месть дознавателя инквизиции, – возмущенно продолжал военный. – Это позор. Не знаю, где предел злоупотреблениям инквизиторов.
Жоан не пришел в себя вплоть до следующего дня. Но утром он тщательно вымылся и попросил у своего друга чистую одежду.
– Больше такого не случится, – торжественно произнес он, глядя прямо в глаза Бартомеу. – Ниже падать некуда: я достиг самого дна. Больше вы не увидите меня пьяным.
Вернувшись домой, Жоан обнял своих старших сыновей – это произошло впервые с тех пор, как инквизиция увела Анну. С того момента он с ними не разговаривал.
– Мы очень сожалеем, отец, – сказал ему Рамон, утирая слезы. – Разве мы хотели подвергнуть опасности нашу мать? Мы даже подумать не могли, что наш поступок впоследствии отразится на ней.
– Мы ошибались, а вы были правы, – рыдал Томас. – Если бы можно было вернуть все назад, мы во всем слушались бы вас. Простите нас!
– В вашем возрасте я тоже поддавался душевным порывам, – ответил Жоан. – И думал, что все знаю. Учитесь. Жаль только, что урок настолько трагичен.
После этого Жоан обсудил с Льюисом вопросы, касающиеся работы книжной лавки, о чем он практически забыл с той поры, как его жена попала в застенки инквизиции. Ему казалось, что голова его взорвется, но он взял себя в руки, чтобы продержаться до вечера.
Поужинав с детьми, Жоан записал в своем дневнике: «Я стал трусом – из‑за любви. Я вел себя как последний негодяй – из‑за любви. Я позорно унижался – из‑за любви. Только смерть положит конец этой любви, но трусость, беды и унижения остались в прошлом».
Через два дня он решил послать двух своих младших детей в Сарагосу на попечение дяди и тети и передал достаточно денег, чтобы они ни в чем не нуждались и чтобы малышка имела хорошее приданое, когда выйдет замуж. Старшие дети, которые в этот раз подчинились даже не пикнув, должны были отправиться на галере в Неаполь, где жил их дядя – брат Анны. Они везли с собой несколько партий книг и достаточно денег, чтобы начать новую жизнь в Италии. Также он снабдил их письмом, в котором препоручал своих детей попечению друга – книготорговца Антонелло. Молодые люди знали дело и получили прекрасное образование. Жоан вручил им послание для Констанцы д’Авалос. Антонелло написал им ранее, сообщив, что губернатор Искьи полностью посвятила себя делу ее умершего брата по защите свобод, искусства и книг, несмотря на то что формально передала полномочия лицу, имя которого Антонелло не раскрыл. Жоан должен был написать еще и третье письмо, хотя это стоило ему таких усилий, что он даже сомневался в правильности своей идеи. Письмо предназначалось адмиралу Бернату де Виламари.
Он вспомнил их с Анной разговор, когда они получили известие о том, что Виламари был назначен губернатором Неаполя вместо его свойственника Рамона де Кардоны, командовавшего испанскими и союзными войсками в новой войне против французов на севере Италии. В свою очередь адмирал передал флот под начало племянника Льюиса Галсара де Виламари, который назначил своим заместителем капитана Гениса Солсону. Книготорговец очень обрадовался этому назначению друга, хотя назначение Виламари скорее расстроило его.
– Это настоящий пират, – мрачно пробормотал он.
– Да, он часто вел себя именно таким образом, – ответила Анна. – Но сейчас это один из самых уважаемых людей в Италии.
– Вот чего можно достичь благодаря одержанным победам и деньгам, – сказал Жоан, разочарованно качая головой. – У людей очень короткая память, когда речь идет о власть имущих.
– Я думаю, что адмирал пользуется уважением. И он заслуживает этого.
– Уважением?! – воскликнул Жоан, нахмурившись. – Когда закончилась вторая итальянская война, Виламари снова стал зарабатывать на жизнь как наемник. И вы прекрасно знаете, что это означает.
– Что же?
– Когда у него не было покровителя, он работал сам на себя, занимаясь пиратством.
– Потому что ему нечем было кормить своих людей, – горячо ответила Анна. – И это не лишает его заслуг, позволяющих занимать данный пост. Король задолжал ему приличную сумму и всегда забывал о многочисленных услугах, оказанных ему адмиралом, которого он бросал на произвол судьбы, когда переставал нуждаться в нем. Виламари сражался за Арагон, Испанию и христианство по всему Средиземному морю – как до, так и после итальянских войн. Он одержал важные победы над турками, сарацинами и пиратами. А также над французами и венецианцами, защищая Неаполитанское королевство. Я знаю, что вы не любите его, а мне он нравится. Особенно после того, как вместе со своим родственником Виламари добился того, что король отказался от идеи насадить инквизицию в Неаполе.
– Не так-то просто заставить короля Фернандо изменить решение, – проворчал Жоан. – Вынужден признать, что это действительно большая заслуга.
В конце концов он решил написать письмо с просьбой к губернатору о поддержке их с Анной детей. Он все еще был зол на этого человека, но сказал себе, что должен забыть о своей гордости во имя блага мальчиков. Именно этого хотела бы Анна.
Жоан попрощался со своими детьми в порту, где было много объятий, поцелуев и слез. Никто не говорил об этом, но все были уверены, что видятся в последний раз. Это было прощание навсегда.
– Простите нас, отец, – повторил Рамон. – Вы были правы, а мы вели себя как безумные. Мы очень-очень жалеем об этом.
Они посмотрели друг другу в глаза, и Жоан не увидел в них обвиняющего взгляда Рикардо Лукки, который преследовал его все последние годы. Он видел только своего сына. Жоан крепко-крепко обнял его, желая юноше счастья и препоручая ему младшего брата, – так же как его собственный отец Рамон Серра наказал ему заботиться о Габриэле тридцать лет назад.
На протяжении следующих недель Жоан занимался отсылкой новых партий книг и денег в Неаполь и Сарагосу. Он делал это с осторожностью, поскольку инквизиция осуждала на смертную казнь тех, кто покупал вещи, принадлежавшие преступникам-еретикам, даже если они делали это до вынесения приговора. В случае Анны приговор не вступал в силу до объявления аутодафе, поэтому их собственность еще не была реквизирована.
