Читаем без скачивания См. статью «Любовь» - Давид Гроссман

Вассерман:

— Пропал понапрасну, герр Найгель, с самого начала был пропащим… Лучше было бы ему, человеку, вовсе не родиться, но если родился… Что в них толку, в этих считанных мгновениях, которые называем мы «жизнь человеческая»? Что можем сделать с ними? Насколько преуспеем познать себя и весь мир? Эт!.. Неужто полагаешь, что старик Мафусаил в конце дней своих знал нечто такое, чего Казик не знал по прошествии шести часов и двадцати минут в вечер того самого дня?

Вопрос был задан усталым, надтреснутым голосом. Разговор этот состоялся в тот роковой час, когда оберштурмбаннфюрер Найгель уже вернулся, разбитый и окончательно сломленный, из своего краткосрочного отпуска, проведенного в Мюнхене (см. статью катастрофа). Тем не менее они продолжали плести начатое повествование. Казик был предельно близок к своей кончине — и к концу всего, так же как и сам Найгель. Выслушав описание душевных мук Казика, немец пробормотал:

— Капельку милосердия, герр Вассерман…

Одна его рука подпирала отяжелевшую голову, а другая покоилась вытянутой во всю длину на плоскости стола. Вассерман сообщил, что Казик с остервенением набросился на жалкий остаток своей неудавшейся жизни. Он требовал от художников, чтобы те открыли ему наконец, кто он такой, для чего был призван в этот мир и ради чего создан. Но у них не было ответа. Не могли они припомнить ничего существенного и по-настоящему важного, ведь в каждую минуту своего существования он с безумной страстью отдавался новому, внезапно охватившему его увлечению. Не было в нем ни малейшей устойчивости, никогда невозможно было заранее предвидеть, чего ожидать от него. Мастерам искусств его короткая жизнь представлялась цепью безумных метаний, изменчивых и противоречивых капризов.

Вассерман:

— Набором восторженных устремлений и приступов запредельного отчаяния. А!.. — надоевшая мешанина!

Только в последние месяцы перед смертью (см. статью Казик, смерть Казика), примерно в половине четвертого дня, он немного остепенился и успокоился. Возможно, причиной тому была физическая слабость, или просто победило сознание необъяснимости и бесцельности всего происходящего. Только тогда он вдруг оглянулся назад и с удивлением обнаружил, что все, что казалось ему обычной жизнью, достаточно мрачной, но устойчивой, в конечном счете оказалось не чем иным, как чередой сплошных издевательств, клоунских фокусов, преступных извращений и предумышленных искажений, раздирающих противоречий и убийственного убожества.

Господин Маркус: Ведь его вкус был иным в каждое следующее мгновение, и с какой быстротой примерял на себя и в раздражении отбрасывал шляпы веры, окончательных решений и неколебимых мнений… В тоске осознал, что, в сущности, за все долгие годы не накопил ни капли подлинного опыта. Что, как видно, всю жизнь его лишь готовили к жизни, и вот теперь, когда только-только начал наконец что-то понимать, должен покинуть ее.

Именно так, любезный Казик, за жизненный опыт мы платим жизнью, самой нашей жизнью… И подобно это — не станем смешивать — поступку того, кто продает свои волосы, чтобы купить гребень.

В свои последние часы Казик сделался абсолютно невыносим. Плоть его начала гнить еще при жизни. На мгновение сердце его переполнялось горьким сожалением и любовью ко всему, но тут же накатывали волны всепожирающего болезненного огня — приступы привычной злобы и ненависти. Случалось, что он неожиданно с нежностью обнимал Фрида и покрывал его морщинистое лицо горячими поцелуями, но тут же снова вспыхивала в нем искра безумия, он проворно наклонялся, быстренько набирал горсть песка и бросал врачу в глаза.

Вассерман:

— А Фрид, старый Демиург, окончательно сломленный и лишенный последних сил, не протестовал и не возмущался, застывал неподвижно и взирал на несчастное крошечное создание, с которым жизнь сыграла такую отвратительную шутку: определила ему этот страшный путь да еще принялась безжалостно рвать на куски его тело и душу…

Ужаснее всего было ощущение какого-то упущения, чудовищного промаха. У мастеров искусств и у самого Казика возникла и постепенно начала крепнуть уверенность, что где-то рядом, очень близко, имелся шанс, но они не сумели нащупать его. Что вполне возможно, счастье даже сопровождало их на определенном отрезке пути, но постепенно разочаровалось в них и покинуло. Они подозревали, что каким-то непостижимым образом предали самих себя. Но не знали как и в чем. Однако сознание непоправимой ошибки делалось все очевиднее, не оставляя места никаким сомнениям.

— плагиат, литературное воровство.

Преступление оберштурмбаннфюрера Найгеля раскрылось в тот вечер, когда он собирался отправиться в кратковременный отпуск (см. статью отпуск), который хотел провести в Мюнхене в лоне своего семейства. Налицо было досадное стечение обстоятельств: в начале вечера Найгель потребовал от Вассермана рассказать ему продолжение истории Казика (которая была прервана в тот момент, когда Казик расстался с Ханой Цитрин — см. статью Цитрин, — будучи уже тридцатилетним парнем). Но Вассерман, совершенно неожиданно, объявил, что в данный момент он не может этого сделать и Найгелю надлежит прежде выслушать некоторую важную линию сюжета, которой они до сих пор не касались, поскольку она была «недоработана». Найгель поинтересовался, что это за линия такая, и Вассерман ответил, что речь идет о главе, в которой рассказывается о возрождении команды «Сыны сердца». Найгель взглянул на свои часы: поезд на Берлин отправлялся из Варшавы в шесть утра. В четыре его шофер должен был отвезти его на станцию. В его распоряжении оставалось еще три часа, и он решил проявить великодушие по отношению к Вассерману и позволить ему зачитать упомянутый отрывок, судя по всему, абсолютно неважный для развития действия. Вассерман поблагодарил коменданта и приступил к повествованию (см. статью сердце, возрождение «Сынов сердца»). Найгель терпеливо слушал, покуда дело не дошло до «антигерманской провокации», как он определил этот выпад Вассермана уже после того, как тот закончил свой рассказ. Кстати, Вассерман напичкал эту главу множеством совершенно несущественных и никому не интересных подробностей, «тянул кота за хвост» и явно всеми силами пытался выиграть время с помощью известных ему литературных ухищрений. Когда история возрождения «Сынов сердца» все-таки была завершена, пробило два часа ночи. Тут Найгель ядовито поинтересовался, достаточно ли ясно еврей очертил сей увлекательный эпизод, удовлетворил ли свою потребность сочинителя и готов ли теперь по доброте своей поведать историю жизни Казика? Вассерман спрятал голову в плечи, выставив кверху, словно пику, свой горб, и отважно провозгласил — несмотря на безумный страх, разлившийся по всем его членам, — что он отказывается касаться этой темы и не собирается зачитывать сегодня Найгелю никаких продолжений. Найгель не поверил своим ушам. Он вскочил на ноги, заорал: «Западня!» (см. статью западня), в неописуемом гневе набросился на Вассермана и принялся избивать его, не щадя своих пудовых кулаков. Однако похоже, что сам факт непосредственного соприкосновения (первого с момента их знакомства) с телом Вассермана очень быстро охладил его пыл. Он подошел к маленькой раковине в углу комнаты, умыл лицо и подал Вассерману тряпку, которой тот смог утереться. Потом уселся возле него на пол и с видом оскорбленной невинности попросил прекратить так жестоко над ним издеваться. Немилосердно избитый Вассерман отметил про себя, что слова эти были произнесены тихим нежным голосом, вовсе не как приказ, а как униженная просьба о личном одолжении и снисхождении. Он ответил:

— Нет и нет, герр Найгель, весьма сожалею, но тебе придется придумать для нее другой рассказ!

Поначалу Найгель решил, что ослышался, не разобрал слов Вассермана из-за того, что губы еврея были разбиты и опухли, а часть зубов вывалилась изо рта. Потом посмотрел ему в глаза и все понял. Он опустил голову. Довольно долго палец его играл черной пряжкой на сапоге. Наконец он спросил сдавленным голосом:

— Откуда ты знаешь? Как ты это обнаружил?

Вассерман ответил неторопливо:

— Так… Пораскинул умишком и догадался.

Найгель:

— Ну что ж… Теперь ты знаешь.

Вассерман, который на самом деле знал пока что меньше, чем пытался изобразить, решил тем не менее попытать счастья и продолжил начатое:

— Ты всю эту историю пересказывал ей в письмах, верно? Излагал на бумаге, а потом отправлял ей… Не станешь ведь ты отрицать…

Найгель:

— Что ж… Действительно пересказывал. А что ты думал? Что твой рассказ…