директор после короткой паузы, — наверное, пришло время сказать правду.
«Не наделал бы «делов», не пришлось бы краснеть! А теперь что ж, если не погибнет на войне, пойдет под суд. И он это знает».
Между тем, в зале снова воцарилась тревожная тишина, и все взгляды были устремлены сейчас на директора. Выглядел Дамблдор неважно. Чувствовал себя наверняка еще хуже, но воленс-ноленс вынужден был сейчас сказать правду. Продолжать утаивать факты перед лицом военной угрозы было бы куда хуже.
— Гарри Поттер, — сказал он, — не убивал темного лорда. И шрам на его лбу оставило не отразившееся заклинание, а осколок кирпича, когда стену детской комнаты снесло взрывом. На самом деле, кое для кого это давно уже не тайна. Об этом знают сам Гарри и его мать леди Эванштайн, знают сестры Энгельёэн и их мать леди Энгельёэн, и еще человек десять во всей магической Британии.
— Но как же так! — завопил кто-то за столом Гриффиндора. То, что говорил сейчас Дамблдор, рвало шаблон и вызывало у детей когнитивный диссонанс.
— Тогда кто же победил Того-Кого-Нельзя-Называть? — спросил кто-то из рейвенкловцев, которые всегда отличались от гриффиндорцев тем, что умели думать и правильно формулировать вопросы.
— Кто же, если не Гарри, всех нас спасет? — тоненько хныкнула рыженькая девочка с Пуффендуя.
— Наверное, нам придется сделать это самим, — зло ответила ей Изабо. — Один француз-магл сказал об этом так:
«Никто не даст нам избавленья:
Ни бог, ни царь и не герой.
Добьёмся мы освобожденья
Своею собственной рукой»[3].
— Хорошо сказано, — кивнул Дамблдор. — Никогда не слышал этих стихов, но суть понятна, и я с нею согласен. Что же касается того, кто победил Волан-де-Морта, то это была сестра Гарри Гарриет Поттер.
Гул голосов прокатился по залу, и все разом снова повернулись, чтобы посмотреть на Поттера, но сразу же вернули взгляды к тому, на кого смотрели прежде. Никто не задал Дамблдору вопроса о девочке, но этот и другие вопросы подразумевались. Они содержались во взглядах детей и взрослых, и в той тишине, которая легла сейчас на огромный зал.
— Время для правды, — покивал своим мыслям Дамблдор. — А правда такова, дорогие мои. Гарриет Поттер была невероятно сильной ведьмой уже в том возрасте, когда другие дети не демонстрируют даже легеньких выбросов. Полагаю, ее сила была сопоставима с моей и с силой темного лорда. Такое случается крайне редко, но все-таки иногда случается. И тогда, в ту роковую ночь появление лорда Волан-де-Морта испугало ребенка, и произошел стихийный магический выброс невероятной силы. Именно он развоплотил темного лорда и разрушил стены детской комнаты Поттеров. Я был первым, кто добрался до их дома. Нашел тело Джеймса Поттера, убитого в бою с темным лордом, лежащую без сознания Лили, у которой от заклинания Волан-де-Морта была переломана половина костей. В детской кроватке плакал Гарри. Его лицо заливала кровь из раны на лбу, а в другой кроватке тихо спала Гарриет. Это был результат отката, но выглядело это именно так — ребенок спит. Мне потребовалась всего лишь минута, может быть, две, чтобы понять, что здесь произошло, но должен сознаться, я сделал из случившегося неправильные выводы. Во-первых, я решил, что с темным лордом покончено раз и навсегда, и это означало, что ближайшие тридцать-сорок лет волшебное сообщество будет развиваться в мире и довольстве. Темные лорды появляются нечасто: один-два в столетие, не больше. А в нашем веке их уже было двое — Гриндевальд и Волан-де-Морт. Однако передо мной тут же встал другой вопрос: что делать с Гарриет? Я не прошу простить меня, ибо содеянное мной в ту ночь есть непростительный грех. Однако попытайтесь, если сможете и захотите, меня понять. Невероятная сила и темный спектр… Девочка легко могла стать следующей темной леди, в особенности, если объявить ее героем магической Англии. Ее захвалят, ее будут превозносить, перед ней будут преклоняться, и однажды она захочет еще больше славы, а затем и власти. Так я думал тогда. И поэтому я совершил преступление. Да, да, дорогие мои. Я совершил преступление, и я в этом сейчас сознаюсь.
«Ловко!!» — восхитилась Изабо. — Вроде как, и грехи свои признал, и ни причём оказался… Ну, почти ни при чем. Но ничего! Придет время, и ты, сука, ответишь перед законом, и передо мной тоже…»
— Я решил лишить ребенка магии, — продолжал между тем «каяться» директор. — Сделать это, не убивая девочку, можно было лишь одним способом: поставить ограничитель на ее магическое ядро.
«Но ты поставил два ограничителя!» — старая боль и прежний гнев едва не заставили ее атаковать старика, но она себя сдержала. Не время и не место сводить счеты. Не сейчас и не здесь, но когда-нибудь она его просто убьет. А выступить против него сейчас, означает подтвердить его домыслы на ее счет.
— Считаете, это не убийство? — спросила профессор Баблинг дрожащим от гнева голосом. — Вы просто отсрочили смерть ребенка, чтобы не замарать в крови свои белые одежды. Сам не убил, значит, не убийца.
— Я должен был выбрать между благом одного человека и общим благом, — с горечью в голосе ответил ей Дамблдор. — И вы правы, профессор Баблинг. Честнее было бы ее убить, но убить я не мог. Принятые мной светлые обеты не позволяют мне убивать.
— Полный бред, — прокомментировала его слова Лили Эванштайн.
— Возможно, — согласился с ней директор. — Я вам уже говорил, Лили. Я сожалею, но прошлое не изменить. Все это уже состоялось. Я забрал Гарриет и отдал ее на воспитание в семью маглов. К сожалению, люди эти оказались не очень хорошими, они плохо обращались с девочкой и совершенно о ней не заботились. Однако спустя пять или шесть лет кто-то, — я до сих пор не знаю, кто это был, — забрал девочку у маглов. Это все, что я знаю. Со слов одного человека, которому я полностью доверяю, девочка жива и здорова. Ограничитель удалось снять, хотя я ума не приложу, как им это удалось… Разве что с помощью темного ритуала? Но магия, как меня заверили, вернулась к Гарриет в полном объеме. Это все, что я знаю. Где она сейчас живет и где учится, и учится ли вообще, мне, увы, не известно.
«Сукин сын!»
И снова в зале повисла тишина.
«Что важнее для нас всех?» — спросила себя в этот момент Изи, имея в виду сестер и маму. Ей было очень стыдно, потому что сейчас она думала точно так же, как Дамблдор. Жизнь одного или жизнь многих — вот что лежало сейчас на чашах весов.
