Это, должно быть, ответ на Мулины заклинания, он почти в каждом письме умоляет ее не озлобиться и суметь понять, что частные несправедливости нельзя смешивать с общим ходом событий. Он писал ей: «будем работать, как истинные советские люди, которые знают, что они могут добиться конечной справедливости и признания их полноценности…» И она так старается… Это одно из самых трагических писем, написанных Алей. В нем такая сломленность, такая рабская покорность судьбе, обстоятельствам. И в то же время недоумение и отчаяние — зачем все это?!. Зачем надо было так мучить ее, отнимать столько сил и времени там на Лубянке? И для чего эта формулировка 58 ПШ, лишающая ее возможности работать по специальности. Ведь если она была нужна здесь на Севере — послали бы ее просто так и она приносила бы больше пользы! И с каким отчаянием она старается доказать, что она своя, советская, а не какая-то «ПШ»!.. И эрудицию демонстрирует, и Ленина цитирует. И вождя великого поминает… И еще она знает: письма из лагеря читаются, а Муля как раз в это время писал ей, что хлопочет о пересмотре ее дела…
Но она и потом будет стараться доказать свою преданность, свою «советскость». И эти «Стахановские месячники», когда она станет перевыполнять план на 200 % и больше, и надорвется и искренне будет жалеть, что не сможет работать в полную силу. И будет верить, что все только недоразумение и что «без малого не строится великое»…
Я показала эти письма своему приятелю, старому зеку, он прошел через всё и вся… Когда его арестовали и привели в камеру, то у двери он увидел почтенных мужей, которые, как и Аля там на Лубянке, ждали — что вот сейчас дверь отворится и их выпустят. А мой приятель снял башмаки, лег на койку: он понимал, что если это не навсегда, то очень надолго… Так вот, прочтя письма, он вздохнул: «Бедная Аля! А ты знаешь, это был очень распространенный синдром среди лагерников. Это была, своего рода, религия, слабый человек должен был во что-то верить, в этом он искал спасение…»
«Ну ничего, это еще одно испытание…» И когда я наталкивалась на такую фразу в Алиных письмах (а испытаний еще будет столько!), почему-то всегда перед глазами возникала тощая, большеглазая девочка там на Борисоглебском, в той странной комнате с фонарем в потолке вместо окон, железная печурка с трубами через всю комнату, за столом Марина Ивановна, накинув шубу, переписывает книгу Волконского, на постели под одеялами Аля.
«Лицо несколько опухшее: едят они изредка.
— Мама, я крысов боюсь, вон опять за шкафом пробежали, они на кровать ко мне вскочат…
— Глупости, ничего не вскочат…
Это Але виднее, но Марина не может сидеть с ней целый день. Обычно уходит, запирает на ключ, вот и жди в холоду с крысами маму». Это написал Борис Зайцев, он принес им вязанку дров.
И подоткнув под себя одеяло, чтобы ни щелочки, чтобы крысы не пролезли, накрывшись с головой, дрожа от страха и холода ждет…
Меня поражало, что пройдя через Лубянку, лагеря, ссылку, через все, Аля ничуть не озлобилась. И судя по письмам, с какой-то чисто христианской покорностью все принимала. Хотя в Бога, как она говорила, совсем не верила.
В следующем письме в лагерь Муля писал:
«…До майских, очевидно, мне приехать не придется и потому вышлю тебе продукты посылкой. Их из Москвы посылать нельзя, и потому сделаю это в субботу или воскресенье не из Москвы…»
И 4 мая: «…Первого мая после демонстрации — я ходил посидеть на нашу с тобой скамейку на Гоголевском бульваре. Ходил с моим братом и с твоим братом. Потом пошли в Восточный ресторан у Никитских ворот. Разговаривали о тебе и выпили за твое здоровье…»
И 24 мая: «…Послезавтра будет три года с того дня, как ты согласилась стать моей женой…»
И 3 июня она — ему:
«Родненький Мулька, мой любимый, наконец получила от тебя 3 письма сразу, причем в тот момент, когда бросила в ящик противное и печальное письмишко о том, что я больна, о том, что дождь и холодно, одним словом, ты представляешь себе… И действительно все последнее время у меня было отвратительное настроение, отчасти из-за того, что все хвораю и ни черта не делаю, а главным, конечно, образом из-за того, что все не было от тебя писем, родной мой. А я так по тебе соскучилась, так стосковалась, что не было сил терпеть, и я начала ныть и жаловаться. Не сердись на меня, Мулька мой, не ругай меня. Ты сам виноват, ты так избаловал меня любовью своей и своим вниманием, что я, как только перерыв в твоих письмах, начинаю сходить с ума. Но я не буду больше, Мулька, родненький, я еще один лишний раз убедилась в том, что письма все же доходят, хоть и запаздывают.
Мальчик мой ласковый, жизнь моя течет сейчас совсем потихоньку. Врачи временно перевели меня на инвалидность. Мое сердце, о котором ты такого высокого мнения, при проверке оказалось ни к черту негодным, и вот я сижу и жду, пока оно немного успокоится. Потом опять на работу. Посылки твои — ни книжки, ни продуктовые еще не дошли до меня. Жаль, сейчас у меня целый день времени и для чтения, и для того, чтобы за обе щеки уплетать, как только я одна умею. Ну ничего, как говорят французы, «все приходит своевременно для тех, кто умеет ждать». А кроме того, я надеюсь, что вдруг ты сам приедешь, что будет несомненно вкуснее, чем посылки, и интереснее, чем книги. Мальчик мой любимый, это было бы для меня очень, очень важно — твой приезд. Нам нужно с тобой поговорить о тысяче вещей, а я, как уже писала тебе, могу в любой момент выехать отсюда на другую командировку, найти меня будет нелегко, письмецо это дойдет до тебя, надеюсь, скоро. Отправляю его с оказией. Ты, родной мой, не волнуйся обо мне, я еще далеко не умираю, но позволь мне сказать, что я не особенно разделяю твой оптимизм насчет того времени, когда я с тобой буду насовсем. Сейчас не такое положение вещей, ведь ты сам знаешь, мальчик милый, не буду от тебя скрывать и того, что морально мне здесь очень тяжело. Было бы легче, будь у меня больше сил, а я их все оставила там. Так что не знаю, действительно ли позади все тяжелое. Но знай, что верую, что ты всегда со мной, что ты единственная любовь моей жизни. Тороплюсь кончать, скоро напишу большое письмо, это только привет, только маленькая весточка. Жду тебя очень. Приезжай как только сможешь, мы поговорим с тобой, ты мне посоветуешь, стоит ли предпринимать что-либо. Будь добренький, вышли денег, у меня совсем сейчас ничего нет. Будь помилее с мамой, я знаю, как это трудно! Письма, полученные от тебя, от 4.4 и еще 2 апрельские. Обнимаю, люблю.
Алёнка».
«…Я ни на один час не оставляю моих усилий, чтобы добиться разумной перемены. Я глубоко уверен в успехе.
…Приеду я обязательно и в отсрочке не повинен…» — Это Муля пишет еще в конце мая, а пока письмо доходит до Али — уже война!
