Читаем без скачивания Собрание сочинений в 6 т. Том 5. Мы — на острове Сальткрока. Мадикен. Мадикен и Пимс из Юнибаккена - Астрид Линдгрен

Вдруг из-за скалы послышался голос, которому вторило веселое хихиканье:

— Они совсем фиолетовые.

Тут я всерьез рассердилась и закричала:

— Что вы здесь делаете, можете мне объяснить?

— С удовольствием, — высунув голову, сказал Никлас. — Сидим и мечтаем, как и некоторые другие.

Тедди и Фредди зафыркали, а я окончательно рассердилась:

— Слышите, с меня хватит, я устала.

На что Юхан ответил:

— По мне так ступай домой! Зачем сидеть и мечтать, раз ты устала.

Маленькие чудовища! Я совсем забыла, что папа разрешил им сегодня гулять сколько влезет по случаю праздника.

— Пожалуй, здесь слишком много братьев, — признался Кристер. — Не найдется ли места, где они оставят нас в покое?

— Может, дома, — неуверенно ответила я. — Туда вряд ли их заманишь.

Мы пошли обратно в Столярову усадьбу. Там в общей комнате, где пахло ландышами и березовой листвой, я накрыла стол и стала угощать Кристера бутербродами.

Папа спал, Пелле спал, все было тихо и мирно. Мы сидели на диване, и позади нас, за открытым окном, чуть брезжил рассвет.

— Как у тебя только терпения хватает на этих малышей? — спросил Кристер.

Я ответила, что терпения у меня хватает, потому что я люблю их, несмотря на их дурацкие шалости. И то была сущая правда.

— Да, да, теперь-то и я их страстно люблю, — заверил меня Кристер, — именно потому, что их тут нет.

Он думал, что их тут нет. И я тоже так думала. Вдруг снова послышался задиристый смешок, на этот раз под окном. В летнем сумраке перед домом шествовала хихикающая процессия детей, напяливших на головы какие-то допотопные, потешные шляпы. Чего только не валялось на чердаке нашего дома! Каждый раз, проходя мимо окна, они вежливо приподнимали шляпы и острили, притом сами же смеялись над своими собственными остротами, да так, что хватались за яблоню, чтобы не упасть от смеха на землю.

— Добрый вечер! Вы слышали, масло подорожало на несколько кило! — говорили они.

Или:

— О, простите, эта дорога к очереди за травой?

Или:

— У вас случайно не осталось табаку на понюшку дедушке?..

Когда Юхан произнес последний каламбур, Никлас так загоготал, что от восторга рухнул на землю и лежал в траве, как майский жук, изредка всхлипывая от смеха.

Но тут, к счастью, в усадьбу столяра пришел за своими дочерьми Ниссе Гранквист.

Казалось, Юхан с Никласом тоже угомонились и надумали наконец-то идти спать. Услышав, как они топают по чердачной лестнице к себе наверх, я облегченно вздохнула.

Я не удивилась, что Кристер начал сердиться. Я предложила ему еще один бутерброд и подлила чаю, всячески стараясь сгладить глупые выходки своих несчастных братьев.

— Целая шайка братьев, — сказал Кристер. — А тому младшему, ты, верно, дала снотворного, раз он такой тихий?

— Слава Богу, он золотой ребенок и спит по ночам! — ответила я.

И тут я вдруг услышала голос Пелле:

— Ты так думаешь?

Папа спустил канат на случай пожара из чердачной комнаты, где жили мальчики. Теперь на атом канате перед окном болтался «золотой ребенок, который спит по ночам», а с чердака доносился дикий хохот.

Я чуть не расплакалась.

— Пелле, — спросила я жалобно, — почему ты здесь висишь?

— Проверяю, можно ли по канату спуститься на землю, — ответил Пелле. — Юхан велел!

Тут Кристер не выдержал и направился прямо к двери.

— Когда братья болтаются на веревке перед окном, дальше некуда, — признался он, — и лучше уж уступить. Привет, Малин! — сказал он и исчез в предрассветной дымке.

На этом кончился праздничный вечер.

«О-хо-хо-хо, — подумала я. — Что ни говори, а день летнего солнцестояния оказался настоящим праздником».

— Да, Юхан, я знаю, вы прячетесь за кустами сирени, — сказала Малин, положив дневник в траву. — Идите сюда, поговорим о завтрашнем дне. Будете целый день таскать дрова и воду — может, я и прощу вас.

День — равный целой жизни!

Лето шло своим чередом: светило солнце, время от времени лил для разнообразия дождь. Иногда штормило — фьорд покрывался белыми барашками, и оконные рамы домов на острове поскрипывали. А Чёрвен приходилось сгибаться в три погибели, добираясь до причала навстречу пароходу. Стину же ветер почти что сносил в море. В непогоду кошка Сёдермана не выходила на улицу, а сам Сёдерман, бывало, по три дня не вытаскивал сети из моря. Порой и гроза гремела. Как-то Мелькерссоны просидели ночь напролет на кухне в Столяровой усадьбе, наблюдая, как молнии с шипением вонзаются в море и фьорд озаряется яркими вспышками, от которых становилось светло как днем. Глухие, грозные раскаты грома гремели над дальними островами, и казалось, наступил день Страшного Суда. Кто бы мог спать в такую ночь?

— Поднадоела эта ночная жизнь, — сказал под конец Пелле.

Здесь, на Сальткроке, часто не разберешь — день ли, ночь ли. Ладно еще не спать из-за какой-нибудь пирушки или в праздник летнего солнцестояния, но не спать всю ночь из-за грозы просто невмоготу, считал Пелле. Хотя Ниссе Гранквист пытался втолковать ему, что всякая погода по-своему хороша, а Пелле слепо верил дядюшке Ниссе, он все же усомнился в его словах, когда капли дождя просочились сквозь крышу. Этому бедствию, правда, скоро удалось положить конец — в один прекрасный день отец взобрался на крышу и залатал прохудившиеся места толем и черепицей. Малин объявила в доме минуту молчания, пока отец был на крыше, и это, пожалуй, помогло. Мелькер справился с делом без всяких злоключений. Зато назавтра, когда он собрался было установить скворечник на боярышнике, ему не повезло: едва он забрался на дерево, как тут же кубарем скатился вниз, зажав скворечник в руках. Сыновья испуганно бросились к нему, но Мелькер коротко заверил их, что ничего не произошло. Просто он внезапно вспомнил, что еще не время ставить скворечник.

— Тогда зачем так спешить, только с дерева свалился и коленки ободрал, — сказала Малин, залепляя ссадины пластырем.

Вообще-то жизнь на острове в летнюю пору была сплошным удовольствием, и Пелле уже со страхом начал подумывать о том печальном дне, когда им придется возвращаться в город. У него был старый гребешок, на котором число зубчиков равнялось числу летних дней. Каждое утро он отламывал один зубчик и с сожалением смотрел, как убывал ряд зубчиков.

Однажды утром, когда они сидели за завтраком, Мелькер увидел этот гребешок и выбросил его в окно. Нелепо, объяснил он, испытывать страх перед будущим. Надо радоваться каждому дню. Вот таким солнечным утром, как сегодня, жизнь — сплошное удовольствие, рассуждал Мелькер. Подумать только, можно запросто выйти в пижаме в сад, походить босиком по траве, окунуться у причала, а потом усесться за собственноручно выкрашенный садовый стол, почитать книгу или газету, выпить кофе, а рядом шумят дети. Чего же больше желать от жизни? И незачем Пелле носиться со старым гребешком. Мелькер поднял гребешок двумя пальцами с земли и бросил в помойное ведро. Пелле не протестовал. Когда с гребешком было покончено, отец вернулся к своей книге, а Юхан и Никлас вновь принялись препираться, чья сегодня очередь мыть посуду.

Оба они считали, что очередь мыть посуду наступает слишком быстро, а Малин, наоборот, была уверена, что всякий раз, когда дело касалось мытья посуды, не было более неуловимых ребят, чем Юхан и Никлас. Собственно, в редкие дни их дежурства по кухне следовало бы поднимать флаг над Сальткрокой, говорила Малин.

— Ну, тут ты не права, — сказал Никлас. — А кто мыл посуду, например, вчера?

— Кто? Малин собственной персоной!

Этого Никлас не мог взять в толк.

— Странно, я-то уверен, что я.

— А разве ты не заметил, — спросил Пелле, намазывая варенье на булку, — разве ты не заметил, пока мыл посуду на кухне, что это был не ты?

С жужжанием прилетела одна из его ос, желая, как видно, тоже отведать варенья. Пелле радушно протянул ей свой ломоть с вареньем. Надо ведь подкармливать своих домашних животных. Пелле не сомневался, что таким образом осы будут знать, кто их хозяин. Он любил сидеть на окошке своего чердака и свистом сзывать ос, чтобы поболтать с ними. Он обещал им, что они смогут жить в Столяровой усадьбе, сколько им вздумается.

Пелле увлеченно следил за маленькой осой, которая лакомилась крошками сахара, оставшимися на столе, и старался представить себе, о чем она думает и вообще каково это — быть осой. Случается ли осам расстраиваться или бояться, как детям, таким вот семилеткам, как он или вроде того? И как много, собственно, знают осы?

— Папа, ты думаешь, осы знают, что сегодня восемнадцатое июля? — спросил Пелле.

Но отец был поглощен собственными мыслями и не ответил ему.

— День — равный целой жизни! — пробормотал Мелькер. — Это же просто великолепно!