18 декабря 45.
Некто Б., по профессии литературный критик, с профессиональной жестокостью излагал сегодня свою теорию воспитания малолетних.
— Моему сыну 6 с половиной лет, — говорил он. — Это чудесный парень. Однако я практикую регулярно следующие меры воздействия: малая ушедралка, большая ушедралка, порка обыкновенная, порка большая и порка по высшей категории — ремнем. Все это я практикую регулярно по четным и нечетным числам. Иначе погибнет мой сын, моя жена, я сам и все соседи, а дом наш рухнет.
Все это Саша слышала, но притворилась, что не понимает.
Боюсь, что наш дом рухнет.
21 декабря 45.
Серьезно болен папа Аба. Я много времени провожу на Сретенке. И вижу всякое такое, что очень меня огорчает, мучает и пугает. Вот, например, слышу из соседней комнаты:
— Галочка, — говорит папа, — принеси мне, пожалуйста, из кухни мою чашку.
— Я читаю, — отвечает Галя.
Я была готова побить ее за это. Бить не била, однако, сказала все, что думала по этому поводу. Но я никогда не могу понять — дошло ли до нее. Лицо у нее было огорченное. Не оправдывалась.
22 декабря 45.
У Галки в дневнике за поведение — 5 с минусом. Она объясняет с улыбкой — довольно циничной:
— Это потому, что я болтаю…
Вот за это я сердиться на нее не в состоянии. Могу понять.
29 декабря 45.
«Мой милый, хороший,
Пришли мне калоши
И мне, и жене, и Тотоше», — декламирует Саша.
— А кто это — жена? — спрашиваю я.
— Это ты, — отвечает Саша.
— А кто мой муж?
— Папа Шура.
— А кто муж мамы Сони?
— Папа Аба.
— А кто муж тети Берты?
— Дядя Боря.
Все верно. Тогда я спрашиваю:
— А кто муж Кены?[20]
— Тетя Ира! — отвечает Саша.
7 января 1946 г. Москва.
Новый год начался скверно: Галка захворала дифтеритом, и сегодня ее отправили в больницу. Форма, к счастью, легкая. Уезжала она охотно и весело, так как любит все новое. Расспрашивала: какие там девочки, весело ли будет в больнице? Считала минуты, которые оставались до приезда машины.
Вливание перенесла мужественно, даже не вскрикнула, так как мама Соня предупредила ее, что папе Абе вредно волноваться и огорчаться.
Очень боимся за Сашу: 4-го января мы с Сашей пошли на Сретенку навестить больного папу Абу. Галя и Саша были очень рады встрече, обнимали друг друга, вместе играли. А вечером оказалось, что температура у Гали повышена.
На обратном пути со Сретенки на Ермолаевский Саша изложила мне свои политические убеждения:
— Когда я пойду в школу, — сказала она, — то буду учить французский, английский и русский. А немецкий не буду. Немцы все очень плохие. Гитлер («Гитрер», иногда «Гитрель») очень плохой, хуже Бармалея. Я его боюсь. Если он будет к нам стучаться, ты ему не открывай. Если будет говорить тоненьким голоском, тоже не открывай. Немцы плохие, страшные и не любят хороших девочек.
* * *
Про себя Саша говорит:
— Я просто хорошая девочка Саша.
* * *
— Мама, ты меня любишь до слез или безумно?
17 января 46.
Галя уже вернулась из больницы. Миновал карантин и для Сашки: она не заболела. Я пока нахожусь на Сретенке, так как ухитрилась заболеть тут воспалением легких. Пришла навестить папу и Галю, помочь маме в уходе за больными и свалилась сама.
Галя веселая, хорошая, каждый день готовит уроки, которые приносит ей школьная подружка.
Галка много читает. Сегодня я услышала из ее комнаты страшный лающий кашель.
— Что с тобой? — спрашиваю я испуганно.
— Тут в книжке сказано, — пояснила она, — что «кашель соседа походил на собачий лай», — вот я и хочу попробовать, как это получается.
* * *
Был у нас еще один любопытный разговор.
— Мама, — сказала она. — Я не могу понять, хороший был Колумб или плохой? И его жена — хорошая или плохая? (Галка прочла О. Гурьян «Христофор Колумб».)
— А почему ты сомневаешься?
— Ну, конечно, Колумб храбрый, мужественный, — ответила Галя, — но вот он был очень груб с матросами. Или вот его жена. Когда он ей сказал, что хочет перерезать море Тьмы, она ему запретила. А когда он согласился не ехать, она закричала на него и даже упрекнула в трусости. (!)
Это был сложный разговор. Я довольно коряво объяснила, что это только в сказках одни — очень хорошие, а другие — очень плохие. А в жизни, дескать, не так. И даже у Колумба были свои недостатки. А потом подумала, что не в этом дело. Бедняге приходилось так худо, что в его положении любой бы стал грубить матросам.
* * *
Саша очаровательно разговаривает по телефону. Сегодня подробно доложила мне, как живет без меня, как скучает.
Саша дружит с Леной и замучивает ее до потери сознания своей нудной просьбой: «Почитай, почитай!..»
18 января 46. Ермолаевский.
Сегодня я вернулась на Ермолаевский. Саша встретила меня целой серией молчаливых глубоких вздохов. А Галя провожала плачем. Может быть, это объяснялось тем, что я не успела дочитать ей отрывок из «Странствия во мраке» Мартина Флавина. Я прочла ей главу «Ему было всего 9 лет и ему очень нужны были санки». Она превосходно понимала, слушала с наслаждением. А когда я начала читать о велосипеде, за мной приехал Шура и пришлось чтение прервать.
Я было хотела объяснить ей, что означает слово «шериф», но она торопливо сказала:
— Читай, читай. Я знаю, это милиционер.
24 января 46.
Саша:
— Мама, ведь я не слушаюсь, почему же ты меня целуешь?
— Я знаю, что делают волки с плохими девочками: они их бьют и терзают…
— Суп — изумительный!
* * *
Саше купили воздушный шар. Проснувшись на следующее утро, Саша чуть не расплакалась, потому что большой шар превратился в маленький, с кулак величиной.
— Что ты с ним сделала? — воскликнула она с возмущением.
— Он просто похудел! — ответила я.
На днях Ян Сашин принес Саше шоколадку. Я дала ей кусочек, остальное положила в ящик. Вечером, когда Саша уснула, я несколько раз приложилась к шоколаду сама, да еще угостила Шуру. Утром Саша первым долгом помчалась к ящику. У меня сердце замерло. Но взглянув на шоколад, Саша сказала вполне добродушным тоном:
— Мама, посмотри, шоколадка похудела…
27 января 46.
Галя поет Саше (невероятно перевирая мотив):
— Рыбки уснули в пруду-у-у…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
