год моего пребывания здесь, я немного расслабилась и стала смотреть на свою прошлую жизнь в России как-то отстраненно, без сильных переживаний; мне стало легче и оттого интересней вспоминать. Муж и подрастающая дочка часто спрашивают меня про Россию, про СССР и мою прошлую жизнь. И это заставляет меня не просто вспоминать, но и анализировать, и рефлексировать, и устанавливать причинно-следственные связи: что было раньше, что теперь и почему. Я начала смотреть российские фильмы о прошлом, и в одном из них – это был фильм «Похороните меня за плинтусом» – мое внимание зацепилось за специфическое звуковое сопровождение: все действие происходило на фоне непрерывно работающего радио. Этот звук перенес меня в те времена, когда я ушла из секты и начала жить с мамой в Ленинграде. Моя жизнь без коллектива сразу опустела, я была очень одинока, и радио на кухне стало моим единственным другом и собеседником. Тогда постоянно «крутили» то классику, то Пугачеву, то «Вернисаж» с Леонтьевым и Вайкуле, то «Валенки» Зыкиной.
Моя жизнь в секте проходила под звуки бесед, а моя постсектантская жизнь проходила под звуки радио… А что мне было еще слушать? Родители всегда на работе, с учителями скучно, а друзей еще поди найди. Да и те, что нашлись, – разве мудрость от них услышишь? Они были такими же бестолковыми подростками, как и я.
Но давайте все по порядку. Вернемся в секту.
Тюрьма для вундеркиндов. Мой третий класс
На окраине Советского Союза, в Душанбе, мы оставались на протяжении двух лет; там я окончила второй и третий классы. Мы переезжали из квартиры в квартиру, из дома в дом, а иногда жили прямо там, где репетировали. Второй класс я проучилась в самой обычной школе, но мой третий класс прошел весьма необычно.
В начале нового учебного года нас, детей, переселили в интернат строгого режима, где содержались малолетние преступники. Директор интерната выделил для нас отдельное крыло. Мы жили за высокими стенами, в тюремном здании с решетками. И каждое утро и каждый вечер могли наблюдать, как бритые наголо мальчики в одинаковых серых костюмах выходили во двор на построение и перекличку.
С нами же Главный поставил эксперимент: за один учебный год, то есть за девять календарных месяцев, мы должны были с помощью его лечения пройти программу трех-четырех классов. Например, весь курс математики за третий класс я должна была освоить за одну неделю и сдать экзамен. Так же и со всеми другими предметами.
Мы сутками сидели в четырех стенах и зубрили. У нас не было ни классов, ни даже парт со стульями. Мы учились прямо на кроватях, где спали. Там же нас стучали и слоили. Сквозь решетки был виден только плац, где маршировали бритые мальчишки. Наши педагоги нас контролировали и вели СЧО (страница, час, отметка), то есть назначали нам время, за которое мы должны выучить определенное количество страниц, решить определенное количество примеров и т. д., потом проверяли нас и ставили оценку. Когда весь предмет был «выучен», нас отправляли на экзамен к преподавателям интерната. Только во время экзамена я и видела обычный школьный класс с партами и учебными материалами на стенах. Иногда нас выводили на прогулку за пределы интерната; я помню, как радовалась солнышку, цветам и зелени, но и там мы сидели на скамейках, погрузившись в учебники.
Питались мы вместе с мальчиками в их столовой. Мы сидели на одной половине зала, они – на другой, и все с любопытством друг друга рассматривали.
Такой невкусной пищи я больше никогда не едала. До сих пор ненавижу гороховую и перловую каши, которыми нас (с куском подтухшей несоленой вареной рыбы) потчевали каждый день. Не доедать у нас было нельзя. Считалось, что человек с плохим аппетитом – злой (с повышенной агрессией), а с хорошим – добрый и психически здоровый. Но разрешалось отдать кому-нибудь свою порцию. С нами там были еще два моих двоюродных брата, которые в силу своего телосложения и возраста (быстро растущие организмы) много ели, и мы все с вечера занимали очередь, кто первый отдаст им свою порцию. Кстати, братья с удовольствием вспоминают те времена, хотя их тоже нещадно били. Объясняют они это тем, что если бы не попали в коллектив, то точно оказались бы в тюрьме для малолетних, а там было бы намного хуже.
Выходит, коллектив для некоторых из нас на тот момент оказался лучшим решением.
– Что сегодня было в голове? Тебе нравится учиться?
– Да, очень.
– А почему не выучила все главы, как у тебя было в плане?
– …
– На сколько баллов сопротивление?
– …
– Отвечай!
– Наверное, на 10.
– Давай руку измерять пульс.
Интеллект взамен любви
Наверное, одна из самых сложных задач для ребенка, пока он маленького роста, пока у него короткие ручки и маленькие пальчики, – самому застилать кровать. Если взрослому для этого требуется буквально несколько взмахов, то ребенку потребуется намного больше времени и много-много мыслей: как же все сделать. Я поняла это, уже сама будучи взрослой, когда передо мной как перед матерью встала задача воспитать ребенка, не избаловав его.
Судя по всему, именно такую задачу ставили перед собой и мои родители. Как растить ребенка без добра, заботы и любви, но чтобы он при этом вырос добрым, заботливым и любящим?
Занимаясь своим ребенком, я поняла, что никак. Это невозможно. Невозможно ожидать от ребенка заботы и любви, если ты сам ему не давал этого и даже специально его лишал этого, чтобы он, не дай бог, не избаловался. Это утопия.
Сколько заботы и любви мы в ребенка вкладываем, ровно столько в нем их и будет.
Меня с самых малых лет заставляли полностью обслуживать себя, в том числе застилать свою кровать. В секте у меня редко была собственная кровать. Обычно мы спали вповалку то на нарах, то на полу, то в палатках. Потому и вопроса о застилании кровати не возникало. Но в тюрьме для малолетних преступников, где мы временно жили во время постановки эксперимента над нами, как ни странно, у меня появилась моя, и только моя, кровать, и даже с бельем, которое надо было менять раз в неделю. Неслыханная, почти буржуазная роскошь!
Менять постельное белье надо было не только на моей кровати, но и на других. Мы почему-то меняли его по очереди, а может, меня так наказывали, я
