Читаем без скачивания Так долго не живут - Светлана Гончаренко

— Да, конечно… — ровно начала Ольга и вдруг осеклась, даже зрачки в её кустодиевских глазах дрогнули, зевнули чернотой и снова сжались в точку. — Ты думаешь, что…

— А ты по-другому думаешь?

— Боже, боже мой! Не может быть! Что, если Михайлыч…

Она имела в виду Сентюрина. Самоваров молчал. Пусть сама соображает — дама неглупая.

Выдержав паузу, Самоваров снова спросил в лоб:

— Ты кому-нибудь рассказывала об этих дурацких ленинских бриллиантах? Анна Венедиктовна утверждает, что делилась с тобой всякими интригующими сведениями.

Ольга возмущённо колыхнулась, замахала руками:

— Что ты хочешь этим сказать? Что я?.. Что за мысли?..

Самоваров терпеливо разъяснил:

— Я не говорю, что это ты Ленина покалечила. Но ты могла без всякого злого умысла кому-то рассказать историю про Гормана и Пундырева, и этому кому-то пришла в голову мысль проверить реальность романтической легенды. А? Или — что хуже — кто-то рассказал кому-то третьему, и проверять это пошёл третий. Или четвёртый. Соображаешь?

Ольга мерно моргала, думала, после покачала головой:

— Да разве я знала, что может такое случиться? Да мало ли кому я сказала? Мужу, сыновьям, подруге! В Петербурге на симпозиуме по теории экспозиции рассказывала кому-то — ведь забавная же история! И что ты меня только вспоминать заставляешь? Анна Венедиктовна и сама — болтушка несусветная.

— Согласен, — кивнул Самоваров. — Болтушка. Но эту именно историю она направо и налево не рассказывала. Подзабыла даже про неё. А вот когда ты про архивы Лукирича её пытала, вспомнила и выложила.

— Думаешь, мне только? Может, и другим? — сопротивлялась Ольга.

— А есть там такая Капочка, она не даст соврать.

Ольга Капочку знала, возражать не стала, но попыталась откреститься от неприятного дела:

— Всё-таки Лукирич могла какого-нибудь красавца этой историей позабавить, я уверена.

— А письма? — парировал Самоваров. — Письма Пундырева, где все расписывается? Ты хотела их опубликовать, а старуха не дала. Ведь именно их-то и украли вместе с бриллиантовыми брошками! Ты ведь знала про письма? Может, читала их даже?

Ольга сидела с каменной физиономией, по которой Самоваров понял, что задел её за живое, что она всё поняла, возможно, что-то вспомнила, но ни слова ему не скажет. Он и не стал больше её мучить, посоветовал только:

— Подумай сама. И побереги её, эту неразумную болтушку. Видишь, какая гадость теперь заварилась. Последи, подстрахуй, поторчи у неё дома, что ли.

— А ты? — безразличным голосом спросила Ольга.

— Что я? Я постараюсь милиции втолковать, что не надо искать небритых алкашей. Тут работал кто-то поумнее и покультурнее. Впрочем, надежды на успех мало. Да и некогда мне. Мне выставку на Корсику надо отправлять.

— Нелепая выставка, правда? — брезгливо отозвалась Ольга. Она теперь всегда с такой миной говорила о начинаниях Оленькова. — Какая-то вилла в глуши… Они даже толком вещи не застраховали.

— Почему нелепая? — поддразнил её Самоваров. — Романтично. Золото и скалы. Кругом потомки Наполеона с демоническими профилями. Культурная страна Франция! Жгучий интерес к Нетску!

Ольга фыркнула.

— Сомневаешься? — улыбнулся Самоваров. — Но испытывают же передовые кукурузоводы штата Аризона непреодолимую тягу к произведениям Родченко, Экстер и Лукирича.

— Авантюра! — вспыхнула Ольга. — По Аризоне турне, а выставка на скале — авантюра! Слишком много авантюр. Ещё это золото Чингисхана… Ведь всё сделано — курам на смех! Технически экспедицию возглавляет Денис Богун, куча мяса без проблеска мысли. Питекантроп!

— Так то техническую же часть: вилы-лопаты, чашки-ложки, — возразил Самоваров. — Научный руководитель выставки — Ася.

— Она невменяема, — серьёзно заявила Ольга, разговор грозил углубиться в женские дебри, чего Самоваров не любил. Он поднялся:

— Я пойду.

Ольга тяжело развалилась в кресле, и ей было теперь не очень весело. Всё-таки Самоваров её задел и уязвил. Ну что ж, пусть фурии помучают честную Ольгу!

— Евстигней, проводи Николая Алексеевича! — крикнула Ольга сыну.

Отпрысков её звали изысканно и неизбито — Евстигней и Поликарп. Высоченный красивый Евстигней не только провёл Самоварова в прихожую, стены которой сплошь были заставлены стеллажами с книгами (как раз сюда и была выслана вся минералогия), но и помог ему надеть куртку, как даме.

Самоваров глянул в Евстигнеевы глаза под бархатными молодыми бровями и вдруг сказал:

— Знаешь, Евстигней, у нас вышла эта дурацкая история с бриллиантами в ботинках Ленина — она просто с ума всех сводит. Помнишь, мама говорила? Ещё письма были, где, мол, бриллианты искать. А их третьего дня украли, письма эти.

Евстигней попытался вежливо улыбнуться, но его простодушное кустодиевское лицо являло полное, глуповатое непонимание. А вот и соврала Ольга, которая не любит врать! Не говорила она ничего об этой истории ни сынкам, ни своему сдвинутому на камнях супругу. В Петербурге, может, и наболтала ради красного словца, но никаких петербуржцев вокруг музея и Анны Венедиктовны не было замечено. А «купчиха» зато прямо с лица спала, когда сообразила про письма и про Сентюрина. Теперь её, возможно, угрызает совесть. Душевная работа полезна: пусть повертится около несчастной весёлой Аночки, возможно, спугнёт охотника за бриллиантами. У Анны-то Венедиктовны письма Пундырева ещё остались, а бриллианты, может, и не в Ленине запрятаны, а в каком-то из рабов. Знать бы, нашли их воры или нет?

Размышляя таким образом, Самоваров добрался до своего дома. Только тыча ключом в дверь в полной темноте неметёного подъезда (край стылой луны едва начинал заглядывать в ту часть лестничного окошка, которая не была забита фанерой), он сообразил, что зверски устал. Предыдущая ночь у Стаса, с рыжим на груди и с приснившимся Лукиричем, вспоминалась как кошмар. Ольгины макароны камнем лежали в желудке. Замёрзшие руки не гнулись. Хотелось забыться, что Самоварову и удалось вскоре сделать в собственной мягкой и хорошо благоустроенной постели. Ему уже начало что-то сниться, но сквозь нелепые картины начинающегося сна противно, задорно, издевательски загремел телефонный звонок… Самоваров долго пытался проснуться, наконец снял трубку сонной слабой рукой. Густой голос на другом конце провода бодро и деловито поинтересовался:

— Ну что, забили свои яйца в ящики?

— Какие яйца? — опешил Самоваров. — Кто это? Стас, ты, что ли?

— Узнал, поросёнок!

— Ну и шуточки у тебя! Низкопробные…

— Стал бы я так шутить! Ты что, спишь?

— Спал, когда ты затрезвонил.

— Я полчаса ждал, пока ты трубку возьмёшь. Что значит начитаться всякой фигни в библиотеке! Сроду тебя на работе не застанешь. Звонил весь день. Какая-то старуха, должно быть, та, из гардероба, всё долдонит: «Он в библиотеке». Хорошо ты устроился.

— А чего ты звонил?

— Так из-за яиц же. Я имею в виду яйца Фаберже.

— У нас нет яиц Фаберже, — устало вздохнул Самоваров.

— Так другое что-то, но тоже Фаберже. Ты же сам говорил! Что всё везёте к какому-то козлу. Книжку мне ещё дал, проспект с фотографиями, и разузнать просил, — объяснил Стас напрочь забывшему обо всём Самоварову цель своего позднего звонка.

— Ну, и как?

— А так, что ты сейчас окончательно проснёшься. Есть этот красавчик, засвечен в Интерполе. Ещё как! Фотокарточка даже, по-моему, та же, что в вашей книжке. И при ней много всяких интересных штучек. Много раз ваш зарубежный друг задерживался по подозрению во всяких гадостях, но, как у них (да и у нас теперь!) водится, отпускался за недостаточностью улик. Сидел всего пару раз по молодости за неинтересные мошенничества. Вёл себя в гуманной европейской тюряге отлично, освобождался досрочно — за примерное поведение…

— Да не хочу я про молодость и примерное поведение! — вскричал Самоваров. Его живой, со звоном голос вдруг вынырнул из сонного шёпота, как нож из ваты. — Не томи! В чём он марался?

— Ага, вот и проснулся… Тогда ладно. Тогда слушай. Улик, как я сказал, недостаточно, но дела исключительно вонючие, большинство по вашей части. Ещё в семидесятые годы недобрал этот Сезар улик по организации ограблений захолустных итальянских церквей. Оказывается, там тоже в глуши шедевры попадаются. Всё добро свозилось к этому борову, а он его сбывал коллекционерам-штатникам по фальшивым документам…

— А где они в штате были? — спросонья не понял Самоваров.

— Совок ты, Самоваров. Страна такая есть. Соединённые Штаты Америки. Не веришь, сходи в библиотеку, открой энциклопедию…

— Хватит! Поехали дальше!

— Хорошо. В своей стране, Соединённых Штатах Америки, данные коллекционеры состояли в штате сливок общества. Всякими они были миллионерами, даже, скорее, миллиардерами. Эти дяди почему-то как забогатеют, так начинают любить искусство. Покупали дяди у вашего Скальдини картины, статуэтки, какие-то… сейчас посмотрю, я записал!.. Вот: дарохранительницы (до чего Серёга хорошо язык знает! я и русского-то такого слова не слыхал). Есть у вас в музее дар… хранительницы?