— Ничего себе уцелевший, — возмутился я до глубины души. В прочем мое возмущение ему было не понять. За то, каково мне, бывшему герою?
Видя мою обиженную физиономию, Маршалси поспешил с утешениями.
— Но держался ты молодцом. Я бы сказал, мне посчастливилось прослушать лучшую симфонию совокупления! Вашим чудным неподражаемым стенаниям, развесив уши, внимала вся харчевня, — и, изменив голос, спародировал сначала меня. — Да! Да! Так! Так! — Потом жрицу. — О! О! О! Варвар! О, мой варвар! — И не справившись с собой, раскатисто захохотал во всю глотку.
— Ты спятил! — фыркнул я на него за неуместное веселье.
Мои слова лишь подстегнули идальго. Он едва не свалился на пол от безудержного смеха.
Ни чего не оставалось, как лежать и чувствовать себя круглым дураком. Сатанея от обиды, я взирал на окружающую мебель в поисках предмета поувесистей, запустить в развеселившегося подчиненного. Где ты, человеческая благодарность?! Я его приласкал, зачислил в свиту, накормил, а он веселится над несчастьем своего спонсора.
Чуть унявшись, Маршалси обрадовал меня.
— Теперь попасть в Ожен — раз плюнуть!
Он не поленился разыграть небольшую сценку. Якобы оттянув двумя пальцами незримую плоть, наотмашь рубанул воздух ребром ладони. От его лицедейства меня окотила холодная волна бессильной злости.
Наконец сжалившись надо мной и оставив веселость, Маршалси предложил.
— Тебе следует подкрепиться.
Не позволив возразить, тут же организовал стол. С размахом и щедрость. Будто собирался праздновать мои проводы на пенсию.
Есть абсолютно не хотелось. Мысли в голове метались, что пьяный кочегар у топки тонущего крейсера. Для начала я обругал себя кратко и по делу. Не стесняясь в выражениях, прошелся по родове жрицы до десятого колена. Припомнил попа, просклоняв его по всем падежам божбы. Досталось и моей разнесчастной судьбе, хотя, помнится, недавно я был несказанно ею доволен. Пассажи из матов и богохульств сменили реплики в адрес моего прошлого и зубовный скрежет по поводу незавидного текущего момента. Результатом душевных кипений явились досада и раздражение. Жизнь в который раз поманила меня, что доверчивого щенка дурной прохожий, и в который раз сладкое обещание "На! На! Возьми!" обернулось грубым пинком. Впрочем, не привыкать! Утешенье слабоватое и не способное ни на гран подсластить горечь, но не лежать же закатив очи ко лбу в ожидании пока жизнь или извинится или закончится.
Маршалси не скупясь, доверху, налил по первой. Я, не смакуя, в один прием заглотил из кубка. Идальго сразу наполнил по второй. С ней я тоже не церемонился. После третьей, на душе мягко потеплело. В похоронном марше бытия проскользнули нотки гвардейских горнов.
Следуя строгому предписанию "Склифосовского" в малиновых шоссах пришлось провести в постели два последующих дня. Немощь я пережидал с максимальным комфортом: продегустировал имеющиеся в наличии сорта здешних и привозных вин, отведал с десяток местных деликатесов и фирменных блюд, на два раза прослушал небогатый репертуар Амадеуса, и узнал от брадобрея, добродушного розовощекого дядьки, все тутошние новости и сплетни. Посланный судьбой в жесточайший нокдаун я воспользовался передышкой с мудростью знаменитого пушкинского дяди, который "не в шутку занемог". И хотя подушки мне никто не поправлял, а лекарства не подавал, забавлять забавляли. Все-таки быть князем и человеком при деньгах весьма и весьма не плохо!
На третий день, с разрешения ученого фельдшера твердо заверившего о моем скорейшем и полном выздоровлении, я прервал постельный режим и вызвал Маршалси, оторвав оного от распития брюта13 и охотой за женским полом.
Идальго явился довольным, замечательно пьяным и пропахшим дешевым одеколоном служительниц красного фонаря.
— Мы отправляемся в путь? — с порога задал он вопрос. Его позе и жестам позавидовал бы любой актер. Столько помпы, самоуважения и самодовольства не встретишь и у столичных знаменитостей избалованных чрезмерным вниманием публики.
— Совершенно верно, — решительно подтвердил я. — Раздобудьте соответствующий моему здоровью транспортное средство. Желательно крытую коляску или что-то в этом роде. После обеда выезжаем.
— Наем обойдется дорого, — предупредил Маршалси.
Я не мог не оценить заботу о моем кошельке. Пьяный или трезвый он блюл интересы сюзерена.
— Тогда купите, — порекомендовал я идальго и обратился к Амадеусу, мявшемуся в углу. — Друг мой, насколько предопределенны ваши планы?
— Вообще…, - протянул бард, взирая на потолок. Юноша ни столько старался изложить свои планы на будущее, сколько угадать наши.
— Можешь управлять лошадью? — перешел я сразу к делу.
— Конечно, — воодушевлено отозвался бард, расплываясь в благодарной улыбке.
— Отлично, — деловито одобрил я. — Маршалси возьмите деньги, — и протянул похудевший за истекшие трое суток кошель. — Полагаюсь на вашу рассудительность и опыт. Поторопитесь. Мне эта богадельня обрыдла, что истомившейся девице венчальный обряд. Жду вас внизу за столом.
Следом за Маршалси я откомандировал Амадеуса организовывать обед и купить дорожных припасов. Сам же, с тщательностью и не торопливостью заправского щеголя облачился в одежды. Рубашка заблаговременно отглажена, кружева на ней обновлены и накрахмалены. Пуговицы на модняцком жилете надраены до огня. На плаще ни пылинки, ни соринки, ни морщинки. Ухарски пройдясь по комнате, обулся. Сапоги сверкали начищенными носками и пахли маслом. От прилива жажды деятельности метнулся к оружию. Шпорки шкрябанули по половице оставляя желтые полоски. Я киношно ловко выдернул меч и тушировал спинку кровати. Острие скололо длинную щепку.
— Есть многие на свете друг Гораццо, — в моем переводе великий Шекспир звучал как никогда злободневно. — Кто хочет подержать судьбу за яйца!
Натешившись, собственным обличием и хваткой, я застегнул портупею вокруг геройского живота и спустился в низ, пообедать и заплатить по счету.
5
Покинув Кастехон, мы выбрались на торговый тракт, и белобокий меринок весело покатил нашу коляску по ухабам и колдобинам Мореяка.
Ехали не быстро и с остановками. Обожравшийся организм Маршалси взбунтовался и немилосердно гонял того по нужде, при всякой крупной встряске. Заслышав ругань, Амадеус останавливал транспорт, Маршалси рысью несся прочь, подальше в кусты, за камни или в поле. Облегчив страдания и возвращаясь в повозку, обессилено плюхался на сидение и беспомощно махал рукой Амадеусу разрешая ехать. Вначале беготня обсерающегося кабальеро забавляла, но по мере прогрессирования кишечного расстройства бег его становился все короче и вскоре до нас стали доносится и звук и вонь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
