Глава 5
Рассказывает Олеандрус Людвиг Аттикус
Бывает такая погода, что добрый хозяин собаку на улицу не выгонит. Есть такая поговорка. Что делать собаке, если за лужи на паркете ей попадает газетой по попе, совершенно неясно. Так что дождь там, снег, град, цунами, землетрясение или смерч — а собаку выпустите, она без этого не может. А то будет вам плохой сюрприз.
Я недавно по телевизору видел интересную историю про американских собак. Жили у одной старушки два той-пуделя. Один белый, другой черный, два веселых пуделя. Чтоб вы поняли о чем речь, той-пудель — это такая глазастая, кудрявая и визгливая животинка размером чуть побольше среднего котенка. Весит килограмма полтора, что там приходится на мозги — я не знаю. Старушка своих пуделей, как водится, очень любила.
И вот однажды настал для старушки день испытаний. Объявили, что на городок надвигается торнадо. Торнадо — это когда дует ветер и срывает с места все начисто: крыши там, стены, велосипеды и вообще все, что попадется.
Старушка подумала: что в ее доме самое надежное? И придумала: это ванна! Ванна была у нее тяжелая, чугунная. Взяла старушка мотоциклетный шлем, что внучок-байкер оставил, взяла своих пуделей, намотала поводки на руки и легла на дно ванны ждать урагана.
И ураган пришел. С дома сорвало все, что могло сорвать — крышу унесло, переднюю стену в щепы, про мебель пришлось забыть. Все завывает, громче всех воют бедные пудели. И тут сильный порыв ветра выдул из ванной легких пуделей и попытался унести их куда подальше вслед за крышей и стенами. Но не тут-то было. Уверенным движением старушка подтянула к себе за поводки мотыляющихся в воздухе собачек и затащила назад в ванну.
И все спаслись.
Кроме дома.
Со мной такая история бы не прошла. Я бы вместе со старушкой в ванну не поместился, а уж если бы меня выдуло, то и старушку вслед за мной — так и летели бы мы, соединенные поводком.
Я ведь лабрадор.
У меня есть семья.
Мою маму зовут Мама. Моего папу зовут Папа.
Утром я бегу с ними здороваться, и Мама говорит:
— Да, да, хороший, хороший Люська, иди поцелуй папу, где у нас папа?
Если бы я умел краснеть, я бы покраснел сейчас, конечно. Потому что у меня есть паспорт, я сам видел, и там меня зовут Людвиг. Но для своих я Люсик, Люська. Не смейтесь, это же свои.
Люсик тоже хорошее имя.
А еще у меня есть Марго.
Марго появилась в семье позже всех. Она… как бы вам объяснить. Она девочка, но я внутри себя все время помню, что она человечий щеночек, младше меня, я-то взрослый пес.
Марго — она вот какая. Она вкусно пахнет, потому что меня кормит именно она. Она рыжая, но не такая, как я (я шоколадный), а светло-рыжая. И у нее глаза красивые. Собаки особенно относятся к человеческому взгляду, так вот, я очень люблю смотреть Марго в глаза. А она любит смотреть на меня.
Мы живем на первом этаже большого дома.
Утро наше начинается так.
Мама кричит:
— Марго, не забудь вывести Люсика погулять!
И появляется Марго.
Мы немножко целуемся, визжим тихонечко и возимся, она пристегивает ко мне поводок и выводит меня на улицу.
В любую погоду.
Иногда мне жалко ее, потому что я — собака, я почти не замечаю дождя и ветра, а она в своей тонкой курточке ежится и засовывает руки в карманы. Но никогда не торопит меня с моими делами и всегда дает после побегать.
Потом Марго уходит в школу, а я жду ее дома. Мама и папа тоже уходят на работу.
В середине дня Марго возвращается домой и гуляет со мной еще раз.
Я слышал, что мама этим недовольна.
— Марго, сколько раз тебе говорить: после школы иди сразу ко мне на работу! Тратишь время на собаку, потом не успеваешь сделать домашние задания.
— Когда я не успевала? — тихо под нос ворчит Марго, но громко говорит:
— Хорошо, мамочка, ладно. Но ведь жалко Люсика, он же писать хочет.
— Собаку достаточно выгуливать два раза в день. До вечера твой Люсик вполне дотерпит, ничего.
Я вздыхаю и кладу морду на лапы. Конечно, я люблю маму, но тут мои симпатии на стороне Марго.
Кто же откажется лишний раз побегать на улице, понюхать, погавкать, ну и поделать разные полезные собачьи дела?
Вечером мама иногда ругает Марго за то, что она засиделась с уроками и теперь из-за этого будет нехорошо. Целых две плохие вещи.
Во-первых, Марго поздно пойдет со мной гулять — а маленьким девочкам вечером на улице быть опасно. Ха, опасно, я такой большой, кто же подойдет к нам просто так? Не все ведь знают, что я довольно миролюбив и не сразу кидаюсь кусаться.
А во-вторых, Марго поздно ляжет спать, а это вредно.
Про «вредно для здоровья» мама говорит часто. Она медсестра и все знает про здоровье людей.
— Марго, не сутулься, — говорит она, когда Марго сидит над уроками. — А то придется купить тебе резиновый корректор осанки. Ты горбишься, как гоблин какой-то.
Марго вздрагивает и выпрямляется. Но через три минуты ее спина опять крючком.
— Ну что ты скрючилась? — сердито вопрошает мама. — Может, у тебя зрение плохое? Так недавно проверяли, единица. Распрямись!
И Марго опять ненадолго распрямляется.
— Мам, — говорит она, — у меня задача не получается… Помоги?
Мама у нас самая умная. Только она помогает Марго с уроками, папа в это дело никогда не встревает.
Папа вообще мало разговаривает. Он никогда не гуляет со мной — я мамин пес. Еще он совсем не знает, что делать с Марго. Снимет очки и смотрит на нее немного растерянно и немного испуганно. Папа у нас мастер на заводе. Мастер — это что-то очень хорошее, люди таким словом хвалят друг друга, говорят: «Ну, ты настоящий мастер».
Но обычно мама присаживается за уроки ненадолго. Она смотрит в учебник, в тетрадки, а потом брови ее сдвигаются к переносице:
— Я не понимаю, зачем ты ходишь в школу. Чему тебя там учат? Или ты совсем идиотка? Вы решали точно такие же задачи сегодня на уроке. Ничего я не буду тебе подсказывать, сиди и сама думай.
Марго сидит час, и два, и три, а в одиннадцать мама ругается, что пора спать.
Зато Марго умеет вышивать красивые картины. Они висят на стенах, и мама с удовольствием хвалится ими перед гостями.
Когда приходят гости, мама наряжает Марго в цветастое платье и заплетает ей косы. И говорит:
— Вот, видите, какую красоту делает у нас Марго, это у них кружок в детдоме.
— Надо же, надо же, — удивляются гости.
Обычно Марго при гостях очень тихая и ходит за мамой хвостиком. Принести вилки? — Сейчас. Убрать чашки? — Сейчас.
А сегодня при гостях вот что было: Марго попросила себе новые карандаши.
Я знаю, ей хочется большой набор карандашей, двадцать четыре цвета.
— Понимаешь, Люсик, — говорит она мне, — тогда я нарисую тебя как живого. А у меня только шесть карандашей, что ими нарисуешь-то?
Вчера она пробовала попросить карандаши у мамы.
— Мам, нам в школу надо. У нас там кружок рисования, я хочу ходить. А туда надо гуашь двенадцать цветов, еще пастель какую-то и карандаши двадцать четыре цвета, и бумагу акварельную большую…
Мама поднимает брови.
Вообще у мамы брови — главная часть лица, я смотрю на них и сразу понимаю, в каком она настроении. Вот когда она их поднимает — дело плохо.
— И на какие шиши я куплю тебе все это, скажи мне?
— Не знаю, — шепчет Марго.
— А я знаю. В твоем детдоме канцтовары за полгода мы уже выбрали. Ты знаешь, сколько стоит все, что ты перечислила? Пастэ-э-эль! Акваре-е-ель! Вот иди к своей директорше и требуй у нее, а у меня нечего просить. Все равно денег нет!
Марго очень огорчается.
И решается сегодня еще на одну попытку.
За столом она говорит громко:
— А у нас не только вышивальный кружок. У нас еще изостудия теперь есть. Туда надо карандаши двадцать четыре цвета, только мама никак не может найти, где они продаются. Вот и нету у меня карандашей. У всех есть…
Мамино лицо идет красными пятнами.
— Что ж ты, мама, — подтрунивает кто-то из гостей.
— Куплю, куплю, — скороговоркой бросает мама и смотрит на Марго так, как смотрит на меня, когда я написаю в коридоре на пол.
А ночью, когда Марго уже спит, они разговаривают с папой.
Никто ведь не принимает в расчет собаку, а я все слышу.
— Ну купи ты ей эти несчастные карандаши, — говорит папа.
— Да, карандаши купи, одежду купи, пастель эту, велосипед, то-се-другое-третье… Мы так не договаривались. Твоя зарплата — копейки, моя — слезы. Почему я должна содержать чужого ребенка? Государство обязано — пусть оно и содержит.
— Ну какой же Марго чужой ребенок, — вздыхает папа. — Уж за два года можно привыкнуть.
Мама шмыгает носом в темноте. Кажется, она плачет.
— Устала я. Думаешь, я сама не понимаю. Девчонка хорошая, хорошая. Но вот она меня мамой зовет, а я же вижу, чужая она мне, чужая. Я свою хочу, понимаешь, сво-ю!
