Читаем без скачивания Обвинение в убийстве - Грегг Гервиц

К тому времени, как он добрался до дома, на его рубашке проступили пятна пота. Он вошел в дом и повесил пиджак на один из кухонных стульев. Дрей сидела на диване и смотрела новости. Она повернулась, посмотрела на него и сказала:

– О нет.

Тим подошел и сел рядом с ней. Мелисса Июэ, ведущая теленовостей, затронула тему перестрелки, что было неудивительно. В верхнем правом углу экрана появился нарисованный пистолет. Личный логотип Тима. Надпись под картинкой гласила: Кровавая бойня в отеле «Марциа Доме».

– Они хотят пустить слух, что я записался на курсы, где учат контролировать гнев, а потом посадить меня за стол перебирать бумажки, пока буря не уляжется. Это позволит им прикрыть задницы, не беря на себя ответственность меня защищать и не признавая моей вины.

Дрей протянула руку и погладила Тима по щеке:

– Пошли их.

– Я уволился.

– Я рада.

На экране появилась корреспондентка – симпатичная афроамериканка и начала выспрашивать мнение прохожих о перестрелке. Толстый дядька с куцей челкой и в сдвинутой на затылок бейсболке – типичный «человек с улицы» из рекламных роликов – охотно поддержал разговор:

– По-моему, парень, убегающий от копов, вполне заслуживает пули в спину. Продавцы наркотиков – убийцы полицейских, это все знают. Их нужно казнить еще до того, как судья стукнет молотком. Этот парень, судебный исполнитель… я надеюсь, что его оставят в покое.

«Отлично», – подумал Тим.

Женщина с глазами, обведенными ярко-зеленой подводкой, добавила:

– Для наших детей гораздо безопаснее, когда продавцов наркотиков нет на улицах, а уж каким образом полиция их оттуда уберет, меня не волнует.

– Посмотри на них, – сказал Тим. – Они вообще не представляют себе, о чем идет речь.

– По крайней мере, у тебя есть сторонники.

– Такие сторонники опаснее врагов.

– Может, они никудышные ораторы, но у них вроде бы есть представление о справедливости.

– И полное знание закона.

Дрей подвинулась на диване, скрестив руки на груди:

– Ты думаешь, что закон поддерживает справедливость? Ничего подобного. В законе полно щелей и трещин, лазеек и ходов. На свете есть общественное мнение, личные предпочтения и обычный сговор. Посмотри, что произошло с тобой. Это справедливость? Конечно нет, черт возьми! Просто способ очистить чей-то имидж, ради чего тебя и принесли в жертву. Посмотри, как провели расследование смерти Джинни. Мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле и кто в этом был замешан.

– Так ты злишься на меня, потому что?..

– Потому что мою дочь убили.

– Нашу дочь.

– У тебя была возможность – уникальная возможность – послужить справедливости. Но вместо этого ты служил закону.

– Справедливость будет восстановлена. Завтра.

– А что, если его не казнят?

– Тогда он до конца своих дней будет гнить в тюрьме.

Дрей покраснела, на ее лице застыло страшное напряжение. Она стукнула кулаком по раскрытой ладони:

– Я хочу, чтобы он сдох.

– А я хочу, чтобы он заговорил. Чтобы он рассказал, что произошло на самом деле, когда его будут допрашивать в суде. Чтобы мы узнали, стоит ли за этим еще кто-то. Кто-то, кто виноват в смерти нашей дочери.

– Если бы ты просто пристрелил его вместо того, чтобы задавать ему вопросы, на нас никогда не свалилось бы все это. Эта неизвестность. Этот ужас. Ужасно не знать, ужасно не думать, что в этом замешан еще кто-то. Кто-то, с кем мы, может быть, знакомы, или кого можем увидеть на улице и никогда не догадаемся, что это он.

Ее лицо сморщилось. Тим подошел, чтобы ее обнять, но она его оттолкнула. Она встала, чтобы уйти обратно в спальню, но задержалась в дверях. Ее голос звучал неровно и хрипло:

– Мне жаль, что ты лишился работы.

Он кивнул.

– Я знаю, для тебя это было больше, чем просто работа.

Рано утром прошел дождь, и после него установилась удушающая влажная жара, насквозь пропитавшая здание суда. Голова Тима гудела от усталости и напряжения. Он всю ночь ворочался на диване, потел, представляя, что будет говорить комиссии, а в коротких паузах этого внутреннего диалога его одолевали и мысли о предстоящих слушаниях. Он вспомнил маленькую девочку в «камри», ее бледные и тонкие руки. Лицо Джинни в морге, когда он отдернул покрывало. Прядь волос, зажатую в уголке рта. Ее ноготь, который нашли на месте преступления, – она потеряла его в отчаянной попытке поцарапать нападавшего или куда-то ползти.

Его собственное сознание становилось для него враждебной, предательской сферой. Та часть его внутреннего «я», с которой он мог мирно сосуществовать, делалась все меньше и меньше.

Дрей сидела рядом с ним, застыв и выпрямившись, положив руки на спинку передней скамьи. Они приехали рано и заняли места в последнем ряду. Когда молодой парень из службы шерифа и плохо одетый государственный защитник ввели Кинделла, он показался Тиму совсем не таким грозным, страшным и отвратительным, каким Тим его помнил. Из-за этого он испытал разочарование. Как и большинство американцев, он любил видеть зло в однозначно порочном, ясно выражающем его сущность обличье.

Окружной прокурор, хорошо сложенная женщина чуть за тридцать, перед началом предварительных слушаний несколько минут посидела с Тимом и Дрей, еще раз выразив им свои соболезнования и заверив, что все будет хорошо. Нет, она не будет говорить о сообщнике, потому что это даст возможность скостить срок Кинделлу.

Несмотря на скромное жеманное имя – Констанция Делейни, – она была очень цепким и жестким обвинителем, у нее за плечами был просто ошеломляющий список блестящих побед. Она хорошо начала, в пух и прах разбив ходатайство защиты о снижении чрезмерно высокой суммы залога, которую потребовало обвинение. Она искусно допросила Фаулера, чтобы представить суду возможную причину передать дело для дальнейшего разбирательства, по возможности не отступая от своей стратегии ни на шаг. Фаулер говорил четко, непохоже было, что его натаскивали для слушаний. Он ничего не сказал о Тиме и Медведе, в его показаниях вообще не было ничего, что потом можно было бы оспорить. Вопрос о том, что эксперты поздновато прибыли на место преступления, не поднимался.

Кинделл сидел выпрямившись, внимательно прислушивался ко всему происходящему и поворачивал голову то в сторону Делейни, то в сторону Фаулера.

События начали активно развиваться только на перекрестном допросе.

– И у вас, конечно же, был ордер на обыск имущества мистера Кинделла? – Государственный защитник подошел поближе к свидетельской трибуне; в руках у него была стопка желтых юридических документов. Делейни, опершись подбородком на кулак, сосредоточенно что-то писала.

– Нет. Мы постучались и представились, спросили его, можем ли мы осмотреть дом. Он в абсолютно ясных выражениях дал согласие на то, чтобы мы обыскали его дом и прилегающую территорию.

– Понятно. И тогда вы обнаружили… – последовала пауза во время которой государственный защитник перебирал свои бумаги, – …ножовку, тряпки с пятнами крови, которая, как позже было установлено, является кровью жертвы, и следы покрышек, рисунок которых совпадал с рисунком следов покрышек, найденных на месте преступления?

– Да.

– Вы обнаружили все эти вещи после того, как он дал свое согласие на обыск имущества?

– Да.

– Без ордера на обыск?

– Я уже сказал…

– Отвечайте просто: да или нет, пожалуйста, мистер Фаулер.

– Да.

– После чего вы его арестовали?

– Да.

– Вы абсолютно уверены, мистер Фаулер, что рассказали мистеру Кинделлу о его правах?

– На все сто процентов.

– Вы сделали это до или после того, как надели на него наручники?

– Думаю, во время этого.

– Вы думаете? – Защитник выронил несколько листов и нагнулся, чтобы их поднять.

– Я рассказал ему о его правах, когда надевал на него наручники.

– То есть в этот момент он стоял к вам спиной?

– Не все время. Я повернул его спиной. Мы обычно надеваем на подозреваемых наручники сзади.

– Угу. – Защитник потыкал карандашом в верхнюю губу. – Мистер Фаулер, вы знаете, что мой клиент глухой?

Рука Делейни выскользнула из-под подбородка и ударила по столу, нарушив идеальную тишину, воцарившуюся в суде. Судья Эверстон, низенькая женщина под семьдесят, с лицом, испещренным морщинами, дернулась под своей черной мантией, как будто ее ударило током. Дрей закрыла рот рукой и так сильно сжала пальцы, что ногти впились в щеку.

Фаулер окаменел:

– Нет. Он не глухой. Он прекрасно слышал все, что мы ему говорили.

У Тима свело живот. Он вспомнил неровный голос Кинделла, ломаный ритм его речи. Кинделл отвечал только тогда, когда к нему обращались напрямую, и только тогда, когда он смотрел на человека, задающего вопрос. У Тима в груди все сжалось от боли, как будто кто-то закрутил тиски.